Молодые и озорные друзья заботились не только о росте своей славы, но и следили за эстетикой внешнего вида. Мариенгоф в то время шил костюмы у лучшего портного столицы и стригся у искусного мастера. Толя хорошо знал способы, как привлечь внимание и окружить себя нужными людьми. Есенин от него не отставал. Они вместе щеголяли по улицам Москвы в элегантных костюмах, с тростью в руках и с цилиндрами на головах. Эстетический нарциссизм вызывал удивление граждан. В городе, где на улицах валялись мёртвые лошади и шныряли тысячи голодных беспризорников, двое с иголочки одетых молодых людей, в лакированных туфлях и цилиндрах, вызывали смешанные чувства. Но любое внимание было поэтам только на руку. В этой стихии Есенин испытывал особое удовлетворение, он медленно воплощал в жизнь тот идеал, который долгие годы формировался в его воображении. Имажинизм и дружба с Мариенгофом стали для Есенина психологическим успокоением, зоной комфорта, где все его тревожные мысли тут же испарялись, а вместо них вырисовывались перспективы, к которым они вместе двигались. В Мариенгофе Есенин нуждался также сильно, как и Мариенгоф в Есенине. Толя умел хорошо договариваться, а Есенин мог любое выступление превратить в настоящее шоу.

Со временем друзья стали жить вместе на Богословском. Днём бегали по городу, устраивая свои литературные дела, а ночью, в холодной комнате, писали стихи. Жизнь была бедной, но замечательной и перспективной. О личных разногласиях не было и речи. Правда, начали обозначаться расхождения творческие, которые в итоге и похоронят крепкую дружбу.

В разгар становления в России нового, революционного вектора в искусстве, поэты принялись писать теоретические работы по имажинизму, в которых предлагали свой собственный взгляд на искусство. Есенин так же решил внести свой вклад и написал статью под названием «Быт и искусство» в которой довольно критично написал о своих друзьях. Именно с этой статьи начинаются претензии Есенина на лидерство в имажинизме. Он даёт понять читателю, что его братья по имажинизму неправильно понимают поэзию и образность в стихосложении. Этим самым он как бы выдвигает себя на место единственного знатока в искусстве, задвигая Мариенгофа и остальных на задворки. В конце статьи Есенин добивает их окончательно:

«У собратьев моих нет чувства родины во всём широком смысле этого слова, поэтому у них так и не согласовано всё. Поэтому они так и любят тот диссонанс, который впитали в себя с удушливыми парами шутовского кривляния ради самого кривляния».

О том, что лишь у него есть родина, Есенин однажды заявил и Владимиру Маяковскому. Хоть многие и родились на русской земле, но почему-то Есенин приватизировал именно себе данное право. Ему казалось, что он – единственный поэт в России, у которого есть родина. Вероятнее всего, этим он подпитывал свою уверенность в себе.

С 1919 года Есенин, как мощный локомотив, двигался к славе, скандаля и вызывая противоречивые чувства. О нём начали говорить больше, чем о других. Сам Мариенгоф считал себя не меньшим профессионалом и осознавал свой талант, ему тоже хотелось народного признания. Он болезненно переживал, что его стихи не получают столь широкой любви, как есенинские. Хоть Есенин и называл Мариенгофа талантливым поэтом, от широких масс подтверждающего резонанса не было. Как и любой человек, Мариенгоф имел собственные притязания на славу, которые никак не оправдывались. Матвей Ройзман вспоминал: «Анатолий не переносил, когда, даже в шутливом тоне, ему намекали, что Есенин талантливей его». Когда же Есенин познакомился с Дункан и переехал к ней на Пречистенку, общие друзья и вовсе стали сочинять потешные частушки:

Всё это вызывало в Мариенгофе чувство внутреннего неудовлетворения, которое он, скрывая за маской веселья, старался сдерживать. В отличие от Есенина, Мариенгоф не был тем человеком, кто бросался на амбразуру при первом же эмоциональном потрясении. Наоборот, был скрытен в эмоциях, холоден в расчётах и всю внутреннюю драму прятал за внешним цинизмом. Этот пузырь взаимных амбиций медленно раздувался и окончательно разорвался после возвращения Есенина из-за границы. Мариенгоф вспоминал: «По возвращении "наша жизнь" оборвалась – "мы" раздвоились на я и он».

В есениноведении эту ссору принято называть «предательством Мариенгофа». Хотя это, конечно, не так. Многие авторы были настолько переполнены желанием приватизировать себе любовь к Есенину, что попросту демонизировали всех, с кем тот вступал в конфликт при жизни. Из Анатолия сделали типичного киношного злодея, который совершает преступления без всякой мотивации. Ту же картину нам продемонстрировал и сериал «Есенин», в котором Толя предаёт друга просто потому, что так написано в сценарии. Подобная категоричность крайне поверхностна, хоть и присутствует во множестве текстов. Однако глупость не перестаёт быть глупостью, с какой бы высоты она ни была произнесена. Я же ставил перед собой цель не просто обвинить Мариенгофа во всех грехах, а попытаться понять психологию этого человека: что мотивировало его в поступках против лучшего друга? Ведь лучшие друзья не отворачиваются без причины. Анализируя личности Есенина и Мариенгофа, их мировоззрение, а также соединяя это с имеющимися фактами, мы получаем более объёмную картину, нежели банальное предательство.