Судьбоносная встреча двух поэтов произошла летом 1918 года, в тёплый августовский день. Анатолий Мариенгоф сидел за своим столом, в издательстве, и смотрел в окно:

«Меня кто-то легонько тронул за плечо:

– Скажите, товарищ, могу я пройти к заведующему издательством Константину Степановичу Еремееву?

Передо мной стоял паренёк в светлой синей поддёвке. Под синей поддёвкой белая шёлковая рубашка. Волосы волнистые, жёлтые, с золотым отблеском. Большой завиток как будто небрежно (но очень нарочно) падал на лоб. Завиток придавал ему схожесть с молоденьким хорошеньким парикмахером из провинции. И только голубые глаза (не очень большие и не очень красивые) делали лицо умнее – и завитка, и синей поддёвочки, и вышитого, как русское полотенце, ворота шёлковой рубашки.

– Скажите товарищу Еремееву, что его спрашивает Сергей Есенин».

Так и познакомились.

Впоследствии встречи стали более частыми. Для Есенина знакомство с Мариенгофом стало новой страницей в жизни. В берлинской автобиографии Сергей Александрович написал: «Самое лучшее время в моей жизни считаю 1919 год». Контрастируя с последними годами жизни, 1919 год действительно был полон прекрасных событий и планов. Это было сравнительно трезвое время. Именно тогда Есенин впервые почувствовал небывалый творческий подъём. Его известность начала выходить за пределы литературных клубов и распространялась на городские улицы. Кроме творческих успехов это была пора крепкой дружбы и сплочённости, в которую ему так хотелось верить. Наконец-то в жизни появились настоящие друзья и товарищи, с которыми его объединял общий интерес и цели. До этого в жизни Есенина никогда не было подобного товарищества. Началась эпоха Мариенгофа.

Весной 1919 года Мариенгоф и Есенин открывают книжную лавку на Большой Никитской, а на Тверской литературное кафе «Стойло Пегаса». Иван Старцев, побывавший в «Стойле» в 1921 году, писал:

«Двоящийся в зеркалах свет, нагромождённые из-за тесноты помещения чуть ли не друг на друге столики. Румынский оркестр. Эстрада. По стенам роспись художника Якулова и стихотворные лозунги имажинистов. С одной из стен бросались в глаза золотые завитки волос и неестественно искажённое левыми уклонами живописца лицо Есенина в надписях: "Плюйся, ветер, охапками листьев"».

Зимой 1919 года в московских газетах было объявлено о создании нового литературного течения – имажинизм. Представители этого течения утверждали, что главным является не содержание, а создание образа. Стих может быть лишён всякого смысла, но красивый образ, укутанный в метафору, нёс в поэзию свежесть и обновление. Вместе с имажинизмом в жизни Есенина появились скандальные литературные вечера, на которых он играл одну из ключевых ролей. Именно здесь его истероидность проявила себя. Он смог со всем порывом и страстью удовлетворить сильнейшую потребность в собственной славе. Выходя на сцену, Есенин имел лишь одно желание – завоевать толпу, чтобы все смотрели только на него, восхищались им. Он жаждал внимания. А для этого ему нужен был сильный образ, с помощью которого он сможет завлечь людские сердца. Так родился знаменитый Есенин-хулиган, эпатирующий публику скандальными выходками. Анатолий Мариенгоф вспоминает:

«Плюйся, ветер, охапками листьев,

Я такой же, как ты, хулиган.

Есенин читал эту вещь с огромным успехом. Когда выходил на эстраду, толпа орала:

– "Хулигана".

Тогда совершенно трезво и холодно – умом он решил, что это его дорога, его "рубашка"».

Есенин не просто выступал с чтением стихов, он устраивал целое шоу со своим участием, которое нередко заканчивалось серьёзным конфликтом. Эпатаж на сцене был в страшной моде, но выкрутасы Есенина с лихвой затмевали хулиганство остальных поэтов, и посмотреть на него приходила вся Москва. Николай Полетаев вспоминал один из вечеров:

«После меня объявляют Есенина. Он выходит в меховой куртке, без шапки. Обычно улыбается, но вдруг неожиданно бледнеет, как-то отодвигается спиной к эстраде и говорит:

– Вы думаете, что я вышел читать вам стихи? Нет, я вышел затем, чтобы послать вас к е… м…! Спекулянты и шарлатаны!..»

Публика повскакала с мест, поднялся шум, и кто-то полез с кулаками на выступавшего. Дело чуть не закончилось дракой. Кто-то ринулся к телефону. В результате Есенина и других поэтов задержали для проверки документов. Многих не радовало пребывание в отделении милиции, но только не самого зачинщика. Есенин улыбался и был доволен тем, что он в центре внимания. В этот момент его внутренний идеализированный образ, стремящийся вырваться наружу и заполучить славу, подпитывался и приносил удовлетворение. Эпатаж и хулиганские действия на этом не закончились. Николай Полетаев продолжает:

«Чуть ли не на другой день он с друзьями выкрасил похабными стихами стены Страстного монастыря. Его арестовывали по два раза в неделю. При его появлении настораживались: "будет скандал". А он всё так же любезно и отчуждённо улыбался».

Хулиганство на городских улицах вновь сменялось срывом поэтических вечеров, от которых слава Есенина и имажинистов росла. На сцену выходил Мариенгоф и начинал читать очередное провокационное стихотворение. Зрительный зал превращался в растревоженный улей: «Не оскорбляйте публику, хамы!». Мариенгоф огрызался, что только матом они и понимают. И в этот момент на первый план выходил Есенин:

– Толя, смело бей ту сволочь! Я тебе помогу… Молчать, или спущу с лестницы! – вспоминает К. Буровий.