На календаре 14 апреля 1924 года. Есенин должен выступить в концертном зале Лассаля (бывшем здании городской думы). Афиша многообещающе гласит:

Сергей ЕСЕНИН

прочтет стихи: Москва кабацкая. Любовь хулигана

и скажет слово: О мерзости и прочем в литературе.

Вызов не попутчикам.

Начало в 8 ½ час. веч.

Вечер организован с целью собрать средства на издание сборника стихов Есенина «Москва кабацкая». Первоначально планировалось выпускать через ленинградский Госиздат. Но в этот период журнал «На посту» активно громил Госиздат за публикацию книг Цветаевой и других непролетарских поэтов. Бросать ещё один вызов такому мощному движению, как «На посту» было опасно. Поэтому руководитель ленинградского Госиздата Ионов согласился издать Есенина, но не под маркой Госиздата, а выпустить авторскую книгу за деньги. Но нужную сумму ещё надо собрать.

До начала выступления остаётся около получаса. На улице перед входом уже много желающих попасть на вечер. Они останавливают прохожих с одним и тем же вопросом: «У вас не найдётся свободного билетика?». Купившие заблаговременно билеты в центральной театральной кассе скорее бегут занимать свои места. Пока зрительный зал заполняется, организаторы вечера бегают за кулисами и нервно ищут Есенина. Поэта нигде нет. Как позже выяснится, Есенин оставил организаторам письмо, где сообщил, что если он понадобится, то его смогут найти в кабачке неподалёку. На поиски отправляется один из устроителей вечера и находит Есенина в каком-то ресторане в большой компании друзей. Поэт ссылается на важность разговора и сообщает, что в скором времени он обязательно явится. На начало вечера Есенин опаздывает, но всё же приходит… снова нетрезвый.

Он не выступал больше трёх месяцев, но рьяно следил за положением литературы из газет. После «дела четырёх» литературный мир вздрогнул, в прессе был оплёван не только Есенин и его соратники по перу. Многие в то время понимали своё бессилие на фоне мощи пролетарского искусства. Осознание ненужности накапливалось глубоко внутри у многих, а потом выплёскивалось в виде речей на литературных диспутах.

Обсуждая тему партийной литературы, стоит упомянуть об уже знакомом читателю журнале критики искусств «На посту», который начал выпускаться с лета 1923 года и собрал вокруг себя обширную аудиторию сторонников и противников. Основную цель своего журнала редакторы поместили на оборотной странице:

«На посту ставит себе целью революционно-марксистскую критику современной русской и иностранной литературы, освещение вопросов теории и практики пролетарской литературы, борьбу со всякими уклонами и извращениями и, в первую очередь, беспощадную борьбу с теми литературными направлениями и группировками, которые открыто или под маской внешней революционности проводят контрреволюционные и реакционные идеи».

Критика журнала «На посту» в адрес литераторов непролетарской среды была бесцеремонной и чаще всего нахальной, дискредитирующей не только произведения, но и личности их талантливых авторов. Поэтов-попутчиков «напостовцы» обругивали самыми грязными словами, а своих товарищей восхваляли и возносили в статьях до небес, несмотря на низкое качество их работ.

Я решил ознакомиться с журналом и отправился в Российскую Государственную библиотеку, в надежде найти там старые подшивки. К счастью, они там сохранились. Мне хотелось своими глазами увидеть то, что так приводило в ярость Сергея Есенина и других литераторов сто лет назад. В ожидании журнала я чуть ли не ёрзал на стуле от желания поскорее окунуться в литературный мир двадцатых годов. Наконец, мне принесли несколько подшивок.

Перелистывая страницы журнала, я был шокирован тем милитаризированным лексиконом, которым выражались литературные критики того времени. Там были статьи Иллариона Вардина, Бориса Волина и уже знакомого нам Льва Сосновского. «Напостовцы» считали, что их деятельность – это самая настоящая война, а литература для них была полем битвы, где шли ожесточённые бои. Противные им литераторы располагались, по их терминологии, во вражеских литературных окопах и являлись врагами, коих необходимо изничтожить (в культурном смысле). Почти каждая статья журнала в той или иной манере писалась в каком-то милитари-стиле, будто речь идёт совсем не об искусстве, а о боевых сводках с фронта. Больше всего меня поражала низкопробная агрессия, с которой преподносились критические статьи, как омерзительно их авторы оскорбляли поэтов, какие ставили одарённым людям диагнозы, как шельмовали прекрасные произведения.

Против подобного агрессивного поведения высказывался не один Есенин. Реакция литераторов на данный критический журнал была озвучена в письме на литературном совещании при отделе печати ЦК РКП. Письмо подписали многие известные писатели и поэты, среди которых были Михаил Пришвин, Алексей Толстой, Борис Пильняк и свою подпись под коллективным письмом поставил Сергей Есенин. Текст был следующим:

«Тон таких журналов, как "На посту", и их критика, выдаваемые притом ими за мнение РКП в целом, подходят к нашей литературной работе заведомо предвзято и неверно. Мы считаем нужным заявить, что такое отношение к литературе недостойно ни литературы, ни революции и деморализует писательские и читательские массы».

Редколлегия журнала «На посту» не считала нужным ни перед кем оправдываться и слушать иные взгляды. В журнале продолжили публиковаться статьи, в которых критики поносили всех несогласных:

«Замахнувшись на попутчиков, мы, прежде всего, замахнулись на гниль и мерзость трупа, который хочет потащить за собой в могилу живых строителей будущего».

Как ни прискорбно, но именно эти строители будущего отняли у России многих её великих и талантливых сынов. И прав был Есенин, когда писал, что не было омерзительнее и паскуднее времени в литературной жизни, чем время, в котором жил он со своими современниками. В государстве постепенно формировалась авторитарная система, где одному искусству давался зелёный свет, а другому жёсткая критика и презрение. Или ты в своих произведениях поддерживаешь пролетариат и надеваешь на себя ошейник, или же твоя мечта о литературной славе так и останется мечтой. Глубоко внутри Есенин чувствовал эту несправедливость, потому что издание стихов становилось всё более нервозным делом, и приходилось чаще нарываться на отказ, чем на согласие. Но гордость была сильнее разумных решений. Во время знакомства с редактором, Александром Воронским, Есенин сказал:

«– Будем работать и дружить. Но имейте в виду: я знаю – вы коммунист. Я – тоже за Советскую власть, но я люблю Русь. Я – по-своему. Намордник я не позволю надеть на себя и под дудочку петь не буду. Это не выйдет».

Поэт отказывался вступать в пролетарские ряды. И если многих разбивали о самое дно, то в случае с Есениным было сделано исключение. Власть и Пролеткульт отчётливо понимали Есенина как гения поэзии, мастера стихотворных форм, а посему и хотели видеть в нём поэта, прославляющего идеи мирового пролетариата, поэта, гордо несущего знамя революции через всё своё творчество. Критики, забрасывая стихи Есенина грязью, старались тем самым повернуть его поэтическое вдохновение в советское русло, показывая, что его элегическая лирика о душе и русской природе никому сегодня не нужны, а вот воспевание красного знамени является лучом света и сулит прекрасное будущее. Но подобное шло наперекор мировоззрению Сергея Александровича. С юных лет Есенин восторгался поэзией Пушкина, прозой Достоевского, не раз называл Гоголя любимым писателем. Мать Есенина рассказывала:

«Читал он очень много всего. Жалко мне его было, что он много читал, утомлялся. Я подойду погасить ему огонь, чтобы он лёг, уснул, но он на это не обращал внимания. Он опять зажигал и читал. Дочитается до такой степени, что рассветёт, и не спавши он поедет учиться опять».

Сергей Александрович с детства ясно понимал, что нет границ в искусстве: ни духовных, ни физических – этому его научили великие. Поэтому так сильно и задевали Есенина нападки критиков, загонявших широкую свободную душу в ограниченные рамки революционной идеи. Тяжело вообразить, какую нестерпимую душевную муку, какой стресс испытывал Сергей Александрович, когда его воспевания русской земли, деревни и любовная лирика признавались вредными упадническими настроениями и порнографией лишь потому, что в его мелодичной поэзии не было ничего о революции. И страшно представить, что чувствовал Есенин, когда какой-то журналист сельскохозяйственной направленности требовал запретить всю его поэзию. Резко отрицательная критика в печати, от безнаказанности перешедшая в травлю, безжалостно разрушила формировавшиеся десятилетиями взгляды Есенина на жизнь и ломала его представления о способах творения. В понимании Есенина поэзия неподвластна никакой идеологии, она рождается внутри каждого человека в зависимости от пережитого и строя души, и никто не вправе упрекать поэта за написанные им строки, а тем более осуждать.

В 1924 году Есенин написал «Русь Советскую». Эта лирическая исповедь, в которой поэт уже не видит той жизни, которая когда-то ютилась на каждой улице, в каждом доме, в каждой душе. В этом стихотворении поэт тоскует, рассказывая о разочаровании в жизни, в окружающих людях.

В этом же стихотворении поэт жёстко обозначает свои политические взгляды:

В этих строках Есенин прямо заявляет о том, что в нём нет никакой вражды к большевикам и их новому режиму. Он готов пойти с ними куда угодно, хоть в атаку на весь мир. Что он, собственно, и делал в Европе и Америке, когда бил морды бывшим белогвардейцам, а они били его. Но одновременно с этим поэт был полон решимости с кулаками защищать в своих произведениях право на тоску, печаль и душевную песенную лирику, право распоряжаться своим талантом самостоятельно.

Борьба за покорение литературного Олимпа столкнула между собой два совершенно противоположных и непримиримых сообщества. Для одних творчество являлось целью всей жизни, в их душе теплилось уважение к классической литературе, русской культуре и традициям. В голове других главенствовала исключительно пролетарская идея и врагами виделись все, кто не разделял этой точки зрения. В литературных окопах пролетариата отсутствовала всякая граница дозволенного. У Сосновского, Волина, Лелевича, Авербаха, Безыменского и остальных литературных критиков того времени не было ни морали, ни уважения к тому, что им не принадлежит. Они не скрывали своих намерений вытеснить с литературного поля непартийных творцов, чуждых революционному делу. Есенин же отчаянно старался сохранить всё то, что разрушали пришедшие в литературу хищники. На фронтах этой литературной войны Сергей Есенин безнадёжно проигрывал, не имея за спиной ни финансового, ни информационного ресурса. Таковой была категоричная и со всех сторон несправедливая действительность русской литературы послереволюционных лет.

Но вернёмся в 14 апреля 1924 года, в концертный зал Лассаля.

В этот вечер Сергей Александрович намеревается поднять вопрос о тяжёлом положении литературы и травле непролетарских поэтов в советской России – это его вызов певцам революции. Это ответ всем редакторам критических журналов!

Нам неизвестна полностью речь Есенина «О мерзости и прочем в литературе», но отдельные слова всё же остались в воспоминаниях. Присутствовавший на вечере Владимир Чернявский не помнил всего сказанного, но дословно запомнил одну брошенную поэтом фразу: «Блок и я – первые пошли с большевиками!». Подготовленная заранее речь вызывает у публики топот, визг и осуждающие выкрики. В вечер понедельника зрители желают отдохнуть, послушать стихотворную лирику, а не внутрилитературную драму. Зрители вмешиваются в речь поэта и не дают ему договорить:

«Не сразу разобрал я, что он пьян, – вспоминал Чернявский, – между тем это должно было бросаться в глаза. Голос его звучал сипло, и в интонациях была незнакомая мне надрывная броскость. В зале было неспокойно, публика шумела, слышались выкрики: "Довольно вашей ерунды! Перестаньте разговаривать! Читайте стихи, стихи!"».

Когда дело дошло, казалось, до скандала, Есенин кричит в зал «Я буду читать стихи!». Пыл зрителей мгновенно испарился, и все были объяты проникновенными, трогательными стихами из цикла «Москва кабацкая», каждую строчку которой Сергей Александрович выстрадал в своей душе.

После прочтения стихов в наполненном энергией воздухе будто разрывается бомба. Первое выступление в зале Лассаля – громоподобный триумф. Зрители свистят, рукоплещут, а другие громко кричат не в силах сдержать эмоций.

«Широко раскрытыми неподвижными глазами глядели слушатели на певца, – вспоминал Пяст, – и ловили каждый его звук. Они не отпускали его с эстрады, пока поэт не изнемог. Когда же он не мог уже выжать больше ни звука из своих уст, – толпа схватила его на руки и понесла, с шумными восклицаниями хвалы, – вон из зала, по лестнице вниз, до улицы».

На улице поэта уже ждёт одурманенная поэзией толпа, преимущественно женского пола. Поклонницы норовят развязать Есенину шнурки, стянуть ботинки. Одна девушка так сильно тянет за галстук, что едва не душит Есенина. Все жаждут ухватить частичку настоящего поэта, оставить у себя на память. Почти на руках Сергея Александровича доносят до гостиницы. Для самого поэта это минуты настоящего триумфа, миг восхождения на вершину непокорного литературного Олимпа. Вот он – в любви народа, а Сосновский и другие критики могут хоть сотню талантов облить грязью, но подобного признания им не дано почувствовать. Но и любовь народа непостоянна. Сегодня восторженно несут на руках, а завтра хладнокровно топчут ногами.

На следующий день Есенина ждёт второй вечер в доме самодеятельности. Вечер выдаётся более интимным и умиротворённым. Есенин вновь заявляет о своей независимости от всех: «Я не крестьянский поэт и не имажинист, я просто поэт». И стихи на этот раз он читает разные, по нескольку раз, и вечер вновь заканчивается настоящей бурей восторга и оваций. Зрители расходятся домой. Каждый уносит с собой частичку великой русской поэзии. Молодые люди прибегают домой и, находясь под влиянием кумира, садятся за стол и пишут свои собственные первые произведения. Немало написанных любовных строк, которые молодые люди читали своим девушкам, были вдохновлены поэзией Есенина.

Благодаря вечеру в зале Лассаля, деньги на издание «Москвы кабацкой» наконец-то собраны. Есенин активно работает над корректурой сборника, подготавливая его к изданию. В первых числах мая поэт покидает Ленинград и возвращается в Москву. Но ненадолго.