Товарищеские суды! В Советском союзе они пользовались особой популярностью. В университетах и на предприятиях провинившихся судило общество. По зрелищности и накалу страстей товарищеский суд не уступал боксерскому поединку. В зале собирались участники и зрители, выводился обвиняемый и все присутствующие обсуждали его грехи в мельчайших подробностях и выясняли: что с ним делать? В итоге подобные мероприятия нередко превращались в сведение счётов и травлю. Подобные суды выступали, как механизм борьбы с инакомыслием, когда мышление людей ровнялось в один ряд, а тех, кто хоть на миллиметр отклонялся от принятых норм, выделяли и осуждали. «Скованные одной цепью, связанные одной целью», – как поётся в известной песне.

10 декабря, в понедельник вечером начинается товарищеский суд по «Делу четырёх поэтов». Суд проходит в Доме печати[22] на Никитском бульваре. На слушание стремятся попасть все, кто только может. Одни приходят, чтобы поглазеть на зрелище и публичное унижение, а другие – потолковать об этом деле: кто в поддержку, а кто в осуждение. На скамье подсудимых: Сергей Есенин, Алексей Ганин, Сергей Клычков и Пётр Орешин. Обвинителем выступает уже знакомый читателю Лев Сосновский. Во время своей порицающей речи особую злобу Сосновский опрокидывает именно на Сергея Есенина:

«– Этот мелкий как будто случай, – заявляет Сосновский, – на самом деле показывает, что мы имеем дело с весьма опасной для общества болезнью… Эта гниль тем более опасна, что носители её являются сотрудниками наших журналов и газет, что по ним некоторые будут судить о всей нашей литературе. Есенин, например, который слывёт революционным поэтом, устраивал скандалы также и за границей. Известны антисемитские выходки Есенина и в Америке. Мы не можем терпеть, чтобы по Есенину судили о литературе Советской России…

Уже сейчас можно сказать, что, каков бы ни был приговор суда, кое-что должно измениться в отношении наших органов к тем из своих сотрудников, которые недостаточно связаны с революцией и которые умеют зачастую скрывать свои истинные настроения под удобной маской "приятия" революции».

Категоричная речь Сосновского разрушительна. Каждое слово обрушивается на Есенина как удар молота. Есенин и трое обвиняемых не понимают мотивации этой речи: зачем Сосновский из одного слова раздувает всесоюзный политический скандал? В чём выгода для него? Зачем он так подробно комментирует те эпизоды, которых он даже не видел? Этот журналист не получил никаких оскорблений, его самолюбие и честь не запятнаны, и Сосновский никак не относится к этому делу, однако он стоит в первом ряду обвинителей, держа за пазухой камень. В поддержку Сосновского на заседании выступает и Демьян Бедный. Он призывает поэтов найти в себе мужество и признать себя антисемитами, если они действительно таковыми являются. Также Бедный отмечает, что само поведение обвиняемых на суде носит омерзительный характер. Но, в отличие от Льва Сосновского, Демьян Бедный с сожалением замечает, что Есенин губит свой талант такими выходками. Сами поэты на все обвинения реагируют насмешливо – естественная защитная реакция. На суде присутствует и Матвей Ройзман, описавший в своих воспоминаниях увиденное:

«В защиту Есенина выступил А. Эфрос, А. Соболь, Вяч. Полонский, В. Львов-Рогачевский. Поэт М. Герасимов рассказал о работе Сергея в Пролеткульте. Рюрик Ивнев, подавший резкую реплику во время повторного выступления Л. Сосновского, был удалён из зала, но ухитрился просидеть за прикрывающей дверь шторой до конца суда».

Атмосфера в Доме печати накаляется с каждой минутой. На часах уже полночь, но это не останавливает ни одну из сторон. Заседание продолжается! У Есенина в запасе есть серьёзный козырь – друзья-евреи. Многие из них встают на его сторону и категорично заявляют, что ни разу не слышали от него антисемитских высказываний. Вячеслав Полонский заявляет, что товарищ Сосновский преувеличивает значение произошедшего инцидента и поэтов можно судить только за совершённый ими пьяный дебош, а все обвинения в антисемитизме необходимо снять. С убедительной и решительной речью выступает Андрей Соболь:

«– Я – еврей. Скажу искренно: я еврей-националист. Антисемита я чую за три версты. Есенин, с которым я дружу и близок, для меня родной брат. В душе Есенина нет чувства вражды и ненависти ни к одному народу».

На суде присутствует и Анатолий Мариенгоф, также взявший слово. Его позиция немного иная. Он заявляет, что Есенин спился, близок к белой горячке и не отдаёт отчёта своим поступкам. Его нужно лечить, а не судить. Пытается ли таким способом Мариенгоф защитить друга, намекнув, что содеянное произошло в невменяемом состоянии, или же, как и многие, в удобный момент решил уколоть побольнее? Сегодня мы уже это не узнаем. Слово также берут и другие товарищи, свидетельствующие, что и за рубежом Есенин неоднократно устраивал пьяные дебоши и обвинялся в антисемитизме. Отмечалось, что «все скандалы носили патологически-алкогольный характер».

Сам Есенин в своё оправдание заявляет, что слово «жид» он использует исключительно как личное оскорбление, но никакой политической подоплёки он не преследует. В качестве аргумента рассказывает о многих своих женщинах-еврейках и том, что его дети от них тоже наполовину евреи. Когда ему напоминают о заграничных выходках, то он соглашается с тем, что много скандалил, но делал это красиво.

Заседание продолжается до трёх часов ночи. Оглашение приговора переносится на 13 декабря, и вердикт будет опубликован в газете «Правда». В назначенный день долгожданная статья появляется в газете:

«Поведение четырёх поэтов носило характер антиобщественного дебоша, что в милиции и на улице поэты позволили себе выходки антисемитского характера. За что поэтам было объявлено общественное порицание.

Тов. Сосновский изложил инцидент с 4 поэтами ("Рабочая газета" № 264 "Испорченный праздник") на основании недостаточных данных и не имел права использовать этот случай для нападок на некоторые из существующих литературных группировок. Инцидент ликвидируется настоящим постановлением и не должен служить в дальнейшем поводом или аргументом для сведения счётов, и поэты Есенин, Орешин, Клычков и Ганин, ставшие в советские ряды в тяжёлый период революции, должны иметь полную возможность по-прежнему продолжать свою литературную работу.

Означенный приговор вынесен судом единогласно».