20 ноября 1923 года. Вечер вторника. Всероссийский союз поэтов празднует своё пятилетие и в преддверии праздника четверо поэтов: Есенин, Ганин, Орешин и Клычков собираются в пивной на углу Мясницкой улицы и Чистопрудного бульвара. Заказывают пиво. В помещении играет оркестр, обстановка располагает к беседе. Настроение у всех четверых приподнятое. Ведутся в основном литературные разговоры об издании книг, о дальнейших планах в искусстве. В ходе беседы заходит речь об отношении власти к крестьянским поэтам. Когда поэты начали обсуждать политическую тему и называть фамилии Троцкого и Каменева, к их беседе стал прислушиваться молодой человек, сидевший за соседним столиком. Ему кажется, что поэты обсуждают вождей революции и оскорбляют их национальность. Увидев, что с соседнего столика подслушивают, Есенин реагирует…

Протокол допроса Сергея Есенина:

«Сидел в пивной с приятелями, говорили о русской литературе. Я увидел типа, который прислушивался к нашему разговору. Я сказал приятелю, чтобы он ему плеснул в ухо пивом, после этого тип встал и пошёл, позвал милицию. Это вызвало в нас недоразумение и иронию. Я сказал: "Вот таких мы понимаем", – и начали спорить, во время разговоров про литературу упоминали частично т. т. Троцкого и Каменева и говорили относительно их только с хорошей стороны, то, что они-то нас и поддерживают. О евреях в разговоре поминали только, что они в русской литературе не хозяева и понимают в таковой в тысячу раз хуже, чем в чёрной бирже, где большой процент евреев обитает как специалистов. Когда милиционер по предложению неизвестного гражданина предложил нам идти, и мы, расплатившись, последовали за милиционером в отделение милиции. Идя в отделение милиции, неизвестный гр-н назвал нас "мужичье", "русские хамы". И вот, когда была нарушена интернациональная черта национальности словами этого гражданина, мы, некоторые из товарищей, назвали его жидовской мордой. Больше ничего показать не имею. Протокол записан с моих слов правильно и мне прочитан, в чём подписуюсь».

О причинах размолвки в пивной также дал показания и Пётр Орешин:

«Мы говорили о евреях в русском творчестве, в литературе, что они выразить русскую душу не могут так, как это может русский писатель. О тов. Троцком и Каменеве говорили, что под их покровительством только может расцветать русская литература. Это была основная точка зрения в нашем разговоре. В это время сидел в отдалённости неизвестный гражданин, который всё время следил за разговором, но вероятно, что у него слух был обманчив, что он вместо хорошей стороны о Троцком и Каменеве понял в другую сторону, чего мы вовсе не имели права дерзнуть; во-первых, что они настолько заслуживают уважения, что критике не подлежат».

Подслушивавшим разговор и заявившим в милицию оказался служащий Марк Родкин, фанатично преданный советской идее. В своих показаниях Родкин убедительно заявляет, что слышал, как поэты высказывали свою ненависть к «жидам» и, будучи евреем, за себя нисколько не оскорбился:

«Но, – из протокола Родкина, – когда они с неслыханной наглостью и цинизмом позволили себе оскорблять вождей русской революции, я понял, что это такие интеллигенты и "литераторы", которые сознательно стараются при удобном случае дискредитировать и подорвать авторитет советской власти и ее вождей, и я решил об этом сообщить в отд. милиции для привлечения их к ответственности».

Справедливости ради стоит отметить и тот факт, что за время всего инцидента у поэтов не было ни времени, ни возможности сговориться по поводу дачи показаний, поэтому все их показания, скорее всего, являются верными. Помимо этого, давая показания, Марк Родкин признаётся, что в громкой игре оркестра расслышал лишь отдельные слова, из которых им и были сделаны выводы.

Всю следующую ночь поэты проводят в отделении, где поют песни, искажая букву «р» на еврейский манер. Есенин весел и уверен в своей невиновности, как и трое остальных. В эту ночь поэт и представить себе не может, что мелкая стычка станет одним из серьёзных скандалов, связанных с его именем. Все четверо шутят в полном убеждении, что ответственность не наступит и конфликт в ближайшее время будет исчерпан.

В конце ноября 1923 года на дороге судьбы Сергея Есенина появляется новая личность, которая не оставит его в покое даже после смерти. Этот человек лично возьмёт на себя прокурорские обязанности в осуждении поэзии и личности Есенина. Имя его Лев Сосновский.

Лев Сосновский

В двадцатые годы Лев Семёнович Сосновский, будучи профессиональным журналистом, решает переквалифицироваться и попробовать себя в роли литературного критика. Он признавался в одной из своих статей, что данная деятельность для него совершенно незнакома. Любимым поэтом Сосновского был Демьян Бедный и именно ему журналист посвящал хвалебные статьи, нарекая Бедного последователем Пушкина и Некрасова. Сосновский восторгался Бедным и приводил в заметках всевозможные истории, как раненые красноармейцы в Гражданскую войну просили у медсестёр вместо лекарств и бинтов прочесть стихи Демьяна Бедного. Разумеется, всё это красивое словцо, но именно такую славу создавала пролетарским поэтам большевистская пропаганда. Газеты и журналы пестрили этими заголовками, в которых богоподобным существом представал перед гражданами Демьян Бедный и остальные творцы, спаянные с революцией общим духом.

К Сергею Есенину Сосновский относился крайне предвзято, хотя лично с ним знаком не был. С большим пристрастием он высмеивал их супружескую пару с Дункан, саркастично комментируя их фотографии в газетах. Сосновский практически никогда не обсуждал поэзию Есенина, так как ничего в этом не понимал, а копался в фактах биографии, погружая каждый эпизод жизни поэта в негативный контекст. Отрицательно сей журналист характеризовал личности и других нереволюционных творцов, а пролетарским поэтам пел дифирамбы. Столь выборочное отношение к поэтам во многом раскрывает профессионализм Сосновского, точнее его полное отсутствие.

Узнав об инциденте в пивной, Сосновский не остался в стороне. 22 ноября в «Рабочей газете» он публикует свою знаменитую статью «Испорченный праздник». Автор резко обвиняет поэтов в антиобщественном поступке и первый на всю страну придаёт мелкому скандалу политический характер. Сосновский сознательно старается обвинить поэтов в антисимитизме, хотя, кроме городских сплетен и субъективных показаний Родкина, в его распоряжении ничего нет. Приведём полностью его статью.

ИСПОРЧЕННЫЙ ПРАЗДНИК

20 ноября Всероссийский союз поэтов праздновал свое пятилетие. Получил приглашение на праздник и я. Мне отпраздновать по разным причинам не удалось. Так как я не поэт, а просто газетчик, то перенёс его лишение сравнительно легко.

А вот каково было четырём настоящим поэтам, вместо юбилейного праздника, попасть в милицейскую каталажку! Дело было так. Вечером, 20 ноября, около 10 часов звонят по телефону к Демьяну Бедному. Говорит известный поэт Есенин. Думали, зовёт на праздник. Оказывается, совсем напротив. Есенин звонит из 47 отделения советской милиции говорит подчёркнуто развязно и фамильярно.

– Послушай… скажи тут, чтобы нас освободили…

– Кого вас?

– Меня, Орешина, Клычкова и Ганина.

– Почему вы в милицию попали?

– Да, понимаешь, сидели в пивной… Ну, заговорили о жидах, понимаешь… Везде жиды… И в литературе жиды… Ну, тут привязался к нам какой-то жидок… Арестовали…

– М-да…Очень не-хо-ро-шо…

– Понятно, нехорошо: один жид четырёх русских в милицию привёл.

Демьян Бедный попросил к телефону дежурного по милиции т. Ардарова, а затем того гражданина, что пригласил поэтов в милицию, и сказал им:

– Я этим прохвостам не заступник. Поступайте по закону!

Оказалось, что в какой-то пивной, подготовляясь к юбилейному заседанию советских поэтов, Есенин, Орешин, Клычков и Ганин вели мирный разговор о жидовской власти, о засилии жидов, называя достаточно известные имена. Сидевший за соседним столом гражданин возмутился и потребовал составления протокола. Одному милиционеру не удалось свести поэтический квартет в милицию. Потребовался второй милиционер…

В милиции поэты вели себя так, как в незабвенные времена держались деятели из Союза истинно русских людей или палаты Михаила Архангела. По освидетельствованию, поэты оказались в состоянии лишь лёгкого опьянения.

Оно и понятно, ведь впереди предстояло юбилейное заседание всероссийского союза поэтов, где Есенин, Орешин и компания должны были играть первую скрипку.

Этим самым разрешаются и вопросы о вменяемости и о сознательном произнесении черносотенных речей. Разумеется, знаменитых поэтов попросили провести юбилейную ночь в полицейском участке, а наутро дело пошло своим чередом.

Протрезвившийся Есенин продолжал разглагольствовать по Пуришкевичу.

О дальнейших последствиях этой истории читающая публика узнает в своё время.

Лично меня саморазоблачение наших поэтических «попутчиков» очень мало поразило. Я думаю, что если поскрести ещё кое-кого из "попутчиков", то под советской шкурой обнаружится далеко не советское естество.

Очень интересно узнать, какие же литературные двери откроются перед этими советскими альфонсами после их выхода из милиции, и как велико долготерпение тех, кто с "попутчиками" этого сорта безуспешно возится в стремлении их переделать.

Могу сказать наверняка, что через несколько дней мы прочтём в белогвардейских заграничных газетах сочувственные слова по адресу "уличенных жидами мальчиков".

Недаром Есенин в последней книжке "Красной Нови" писал в своём стихотворении /привожу на память/:

"Почему зовусь я шарлатоном,

Почему зовусь я скандалистом…"

Теперь всем ясно почему. И почему не только шарлатанами и скандалистами, но ещё и крепче зовут Есениных и Кo.

Этот пасквиль знаменует собой начало массовой общественной травли Сергея Есенина. Прочитав статью, пролетарская общественность будет желать заслуженного наказания для четырёх хулиганов, порочащих честь революции, а журналисты, подобные Сосновскому, продолжат подбрасывать свежие дровишки. Те, кто сочувствуют крестьянским поэтам, стараются поддержать Есенина. В своём дневнике Рюрик Ивнев вкратце описывал это противостояние:

«Когда наши ребята (узнали из газет) прочли в "Рабочей газете" статью Сосновского (о бойкоте), они пошли в магазин и накупили книг Есенина. Узнал бы об этом этот жирный дурак – вот взбесился бы».

После публикации «Испорченного праздника», стороны начинают обмениваться взаимными упрёками. 24 ноября выходит очередной выпуск пролетарского журнала «На посту» со статьями Б. Волина, Г. Лелевича, в которых осуждают Есенина и других поэтов. Конфликт постепенно разгорается.

Не молчит и Есенин. Вместе с Орешиным, Клычковым и Ганиным они обращаются в «Правду» с открытым письмом. Помимо этого, Есенин пишет отдельное письмо Льву Троцкому, в котором выражает крайнее недовольство тем, что из разговора о литературе раздули скандал общественно-политического характера. В письме Есенин вновь повторяет историю, записанную в показаниях:

«Никаких антисемитских речей я и мои товарищи не вели. Всё было иначе. Во время ссоры Орешина с Ганиным я заметил нахально подсевшего к нам типа, выставившего своё ухо, и бросил [громко] фразу: "Дай ему в ухо пивом". Тип обиделся и назвал меня мужицким хамом, а я обозвал его жидовской мордой».

Письмо до адресата не дошло – Есенин его не отправил.

Также Есенин пишет статью «Россияне», в которой громит пролетарское искусство и его последователей. Данная статья – часть сложных литературных противостояний, описанных выше, когда поэты высказывались о положении литературы. Есенин же, будучи «попутчиком» из плеяды дооктябрьских поэтов, не видит в пролетарском искусстве особых достоинств. Его взгляды на литературу расходятся с теми, кто выбрал для себя искусство во славу революции. Статья нигде не была опубликована, но даже незавершённая, она насквозь пронизана гневом и написана с ярым эмоциональным накалом. Есенин со всей злостью высказывается о Сосновском, указывая зарвавшемуся журналисту его место. Перейдя на личности, Есенин уже не ведёт конструктивного диалога с противниками, он провоцирует на ответные действия. Есенин ясно видит, что не вписывается в коммунистическое время, а время, которым живёт его сердце, – умирает.

РОССИЯНЕ

Не было омерзительнее и паскуднее времени в литературной жизни, чем время, в которое мы живём.

Тяжёлое за эти годы состояние государства в международной схватке за свою независимость случайными обстоятельствами выдвинуло на арену литературы революционных фельдфебелей, которые имеют заслуги перед пролетариатом, но ничуть не перед искусством.

Выработав себе точку зрения общего фронта, где всякий туман может казаться для близоруких глаз за опасное войско, эти типы развили и укрепили в литературе пришибеевские нравы.

– Рр-а-сходись, – мол, – так твою так-то! Где это написано, чтоб собирались по вечерам и песни пели?!

Некоторые типы, находясь в такой блаженной одури и упоённые тем, что на скотном дворе и хавронья сходит за царицу, дошли до того, что и впрямь стали отстаивать точку зрения скотного двора.

Сие относится к тому типу, который часто подписывается фамилией Сосновский.[21]

Маленький картофельный журналистик, пользуясь поблажками милостивых вождей пролетариата и имеющий столь же близкое отношение к литературе, как звезда небесная к подошве его сапога, трубит почти около семи лет всё об одном и том же, что русская современная литература контрреволюционна и что личности попутчиков подлежат весьма большому сомнению. Частенько ему, как Видоку Фиглярину, удаётся натолкнуться на тот или иной факт, компрометирующий некоторые личности, но где же он нашёл хоть один факт, компрометирующий так называемых попутчиков? Всё, что он вскрывает, он вскрывает о тех писателях, которые не имеют ничего общего с попутчиками.

В чём же, собственно, дело? А дело, видимо, в том, что, признанный на скотном дворе талантливым журналистом, он этого признания никак не может добиться в писательской и поэтической среде, где на него смотрят хуже, чем на Пришибеева. Уже давно стало явным фактом, как бы ни хвалил и ни рекомендовал Троцкий разных Безымянских, что пролетарскому искусству грош цена, за исключением Герасимова, Александровского, Кириллова и некоторых других, но и этих, кажется, «заехали» – как выражается Борис Волин, ещё более кретинистый, чем Сосновский. Бездарнейшая группа мелких интриганов и репортёрских карьеристов выдвинула журнал, который называется «На посту»…

«Бездарнейшая группа мелких интриганов и репортёрских карьеристов» – в этих словах лежит всё возмущение поэта, его бунт. Абсурдом для Есенина кажется разделение общества на две необычные половины: первая это те, кто пишет стихи и творит искусство, а вторые занимаются беспощадной критикой и получают известность за счёт первых. Есенин испытывает тяжёлый стресс в осознании того, что вся его поэзия, эти горы рукописей, в которые вложена душа, кровь, чувства и жизнь, – всё это пыль и плесень для какого-то партийного журналиста. Они не уважают, а наоборот – ненавидят его за талант. Возмущению не было предела также и потому, что эти критиканы не просто одинокие волки, блуждающие в литературном мире, они сбиваются в стаи и создают журналы, в рамках которых устраивают судилище.

В начале декабря 1923 года гидравлический пресс травли приходит в движение. Один из немногих, кто действительно поддерживает Есенина и желает помочь в разрешении конфликта, был Матвей Ройзман. Уже через день после инцидента в пивной Ройзман решает действовать:

«Я зашел к Мариенгофу на Богословский, рассказал, что и как произошло. Он обругал "святую троицу" (Клычков, Ганин и Орешин – А. Ф.) и сказал, что позвонит по телефону председателю Центропечати Борису Федоровичу Малкину. В то время в одной квартире со мной, дверь в дверь, жил брат Бориса Федоровича – Матвей. Он и сказал мне, что Борис Федорович куда-то уехал на две недели. Когда я сообщил об этом Анатолию, он развёл руками

От него я сразу же пошёл к Шершеневичу, он был болен бронхитом. Вадим посоветовал отправиться к следователю, который ведёт дело о 4 поэтах.

Рюрика Ивнева в Москве не было. Жена Бориса Эрдмана сказала мне по телефону, что её муж уехал в другой город оформлять спектакль, а Николай забрался в глушь и дорабатывает "Мандат". Георгия Якулова положили в больницу – подлечить лёгкие. Грузинова я встретил в столовой клуба поэтов. Выслушав меня, он ответил, что это дело непростое:

– Надо насушить сухарей, чтоб было что есть, – сказал он. – И припасти нюхательного табака. Обсыпаться им от бекасов…»

Поняв, что эти попытки тщетны, Ройзман отправляется в Союз поэтов просить помощи у остальных:

«На заседании правления Союза поэтов я рассказал о случае в пивной со всеми подробностями и предложил избрать товарищей для переговоров со следователем. К моему удивлению, раздались голоса, что Есенин давно не вносит членских взносов и его нужно считать выбывшим из союза.

Вдруг со своего места поднялся председатель И. А. Аксёнов, на губах его выплыла улыбочка, и он почти саркастически провозгласил:

– Сейчас литературные организации сговариваются организовать совместное заседание и разобрать инцидент в пивной. Я понимаю, что Мотя Ройзман беспокоится о своём друге Сергее Есенине, чего не скажешь о других имажинистах. Но у нас в союзе он, помимо всего, является юрисконсультом. Сам бог возложил на него миссию заступничества за Есенина…

Я понял, что Аксёнов не забыл острой фразы Сергея, из-за которой ему пришлось сбрить свою бороду. Все подняли руку за предложение Ивана Александровича. После заседания делопроизводитель союза Г. Дешкин написал мне мандат (От 28 ноября 1923 года за № 380.).

Мне пришлось говорить с начальником отдела, за которым числилось дело 4 поэтов. Я рассказал, как всё произошло на самом деле в пивной. Он поинтересовался, откуда я всё узнал. Я сослался на владельца пивной и официанта, обслуживающего четырёх поэтов. Начальник просил ему позвонить по телефону на следующий день. Я это сделал, и он сообщил мне, что сегодня вечером Сергей будет на свободе».

Через два дня после разговора с начальником отдела Ройзман встречает Есенина в «Стойле». Сам Есенин уже в курсе, что Ройзман старается помочь и защищает его:

«Он, – вспоминает Ройзман, – пожал мне руку и сказал, что я – настоящий друг (наверно, он узнал обо всём от Грузинова, который присутствовал на заседании правления союза)».

Тем не менее, настоящих друзей с каждым днём становится всё меньше. Лишь единицы остаются рядом с поэтом и со всей искренностью поддерживают его. Доселе Есенин щедро раздавал звание друга каждому симпатизирующему его творчеству. Но впоследствии благодарность оборачивалась насмешками и неуважением. В душу плевали даже вернейшие из верных.

Однажды осенью 1923 года Есенин пришёл в «Стойло» с Иваном Приблудным. Это был высокий, коренастый, сильный юноша. Впоследствии у поэтов завязалась близкая дружба. Иван писал стихи на сельскую тематику, противопоставляя деревенский быт городской жизни. Такая поэзия была близка душе Есенина, его внутреннему миру. Есенин видел в Приблудном талантливого поэта, опекал его отеческой заботой, покупал одежду, давал деньги на жизнь. Но самое главное – наставлял на путь в поэзии. Подсказывал эпитеты, рифмы, формы написания, дарил свои сюжеты. Есенин хорошо знал происхождение Приблудного, знал его стихи и объявил Ивана своим учеником. Современники отмечали, что к Приблудному Есенин относился поразительно и делал для него больше, чем для кого-либо другого. Есенин надеялся на ответную благодарность, на уважение к себе как к учителю. Но всё это пошатнулось, когда Приблудный поставил себя вровень с Есениным. Матвей Ройзман вспоминал, как оба поэта разговаривали за столиком в «Стойле»:

«– Что, мой "Тополь на камне" хуже, чем ваши стихи?» – спросил Приблудный Есенина. – Годика через два, Сергей Александрович, дам вам фору в стихах и всё равно обгоню вас…

Я увидел, как в глазах Есенина сверкнули синие молнии: каково это слышать великому поэту от начинающего, да еще пестуемого им самим? Я понял, что скандал неминуем, вскочил со стула, подошёл к Приблудному и, наклонясь к нему так, чтобы закрыть от Сергея, сказал, что ему, Ивану, пришёл конверт с деньгами, лежит в конторе. Надо его взять, пока не закрыли.

– С деньгами? – переспросил он, встал, пошёл к лестнице и стал спускаться вниз.

Я пошёл вслед за ним. Разумеется, контора была заперта. Я объяснил Приблудному, как возмутительно он вёл себя, что ожидало его, и потребовал, чтоб он немедленно ушёл из "Стойла".

– Я могу и сдачи дать! – процедил он сквозь зубы.

– Ты плохо знаешь Есенина. Ничего ты не успеешь сделать!»

Приблудный был одним из тех, кто не видел в Есенине величайшего поэта. Как и многие другие, он искал в есенинских стихах изъяны, которые незамедлительно старался озвучить. Для Есенина, зависящего от внешней оценки, критика была равносильна смерти. «Не везло Есенину ни с друзьями, ни с женами, и даже с единственным учеником», – вспоминает Матвей Ройзман.

Тем временем материалы уголовного дела по «Делу четырёх поэтов» переданы в Союз писателей и рассматривать его предстоит товарищескому суду. Благоприятным для Есенина, но странным для истории кажется тот факт, что, вместо официального следствия в застенках ОГПУ с возможным тюремным сроком, Есенина ждёт всего лишь товарищеский суд. Возможно, такой жест вызван тем, что Троцкий всё же был в курсе произошедшего.

Товарищеский суд был назначен на 10 декабря.