Галина Бениславская отчётливо помнила эти дни. В её памяти сохранилась почти каждая произнесённая фраза. Она хорошо запомнила и состояние, в котором нашла своего Сергея, и его образ глыбой запечатлелся в её памяти. Об этих трёх сутках считаю нужным написать подробно, не утаивая ничего, чтобы читатель понял, насколько тяжелы были кабацкие будни для здоровья Есенина и общего психоэмоционального состояния.

Вечер начинается очень мирно. Есенин лежит дома в кровати и никуда не собирается. Но тут является Аксельрод и уговаривает Есенина поехать к Дункан. Почему к ней? Если читатель помнит, то именно в её особняк свозили дорогой алкоголь и продукты. Да и побыть в обществе знаменитой танцовщицы – мечта каждого голодранца. Услышав про Дункан, Николай Клюев тут же напрашивается поехать вместе с Есениным. Он давно мечтает с ней познакомиться. Галя не слышит самого начала разговора, но застаёт собравшихся в самом конце:

«Когда я вошла в комнату, С. А. уже одевался с той тщательностью, как это бывало в решительных случаях его жизни. Спрашиваю Аксельрода:

– Куда?

Сдержанный, торжествующий ответ: – К Дункан.

С. А. взбудораженный и раздражённый. Попробовала отговорить, но С. А. уже сорвался с причал, был чем-то взбешён, ясно, что словами тут не поможешь; по-настоящему надо было выставить Аксельрода и Клюева, но было поздно. С. А. обещал скоро вернуться, и Аксельрод дал честное слово, что через два часа они привезут С. А. сюда, на Брюсовский».

Но ни через два часа, ни через три Есенин домой не является. Галя начинает переживать. Неожиданно, поздней ночью, возвращается один Клюев и без должных извинений и объяснений перед Бениславской начинает свою речь:

«– Всё не спите, тревожитесь. Вот ведь жизнь-то какая. Муки-то сколько. А Серёженька-то… Что с ним поделаешь, пропащий он совсем. Разве ж это человек? Да он и не стоит такой любви. Да его и любить-то нельзя. И не мужчина он, как же можно его любить. И любовь-то вашу не видит и не ценит. Я его звал домой, да разве он теперь меня, старика, послушает? Так и пошёл домой один, вас хоть успокоить. Да зайдём-ка в комнату… поговорить».

Прошли в комнату, и Клюев продолжает:

«– И красавица-то такая из-за Серёженьки пропадает, и душу с ним потеряешь, а счастья разве дождёшься с таким? Другой бы молился на тебя, а Серёженька что понимает? Вот, малиновая, чей это у тебя портрет на стенке висит? (На стене висел портрет Сергея Покровского – А. Ф.). Очень уж лицо хорошее у него. Это вот человек. С этим счастливой можно быть. Такой и любить, как ещё любить сумеет, на руках носить будет.

Одним словом, плюнь на С. А., брось его, с Покровским куда выгоднее будет».

С густой бородой и жизненным опытом за плечами Клюев оказывается на удивление бестактным и одноходовым в своей речи. Галя сразу же его раскусывает. С самых первых слов она понимает, куда клонит смиренный Миколай. Галя догадывается, что такая чрезвычайная забота от Клюева не что иное, как попытки «нищенствующей братии» избавиться от неё, чтобы она не мешала их выпивкам и тусовкам. Клюев явился и озвучил то, что ему, вероятно, было велено. Но осознание этого не останавливает переживания. Галя продолжает себя нервировать и терзать дурными мыслями, ведь она одна из немногих понимает, что Есенин нездоров и в таком состоянии может произойти второе 15 сентября[19], или что-нибудь ещё более страшное. Один раз она уже сломалась из-за его отношений с Дункан и угодила в санаторий. Неужели всё начинается снова: бессонные ночи, каждый день и вечер на иголках в ожидании вестей о любимом. А если раздастся телефонный звонок и голос одного из друзей сообщит нечто трагическое? После разговора с Клюевым и долгих ночных ожиданий Бениславская даёт себе обещание не зацикливаться на сплетнях, а дождаться вестей от самого Есенина. Если она будет продолжать так нервничать, то перед ней вновь откроются двери санатория. Она полна решимости просто разорвать Аксельрода, Клюева и всех остальных. То, чем они занимаются, она считает мерзкой пакостью по отношению даже не к ней, а к самому Есенину. Себя она не щадит и терпит в свой адрес любые унижения, но за Есенина она готова «убить». К утру Сергей так и не объявляется.

На следующий день, ближе к вечеру, Бениславская отправляется в «Стойло Пегаса», чтобы забрать полагающиеся ей деньги. Есенин был одним из совладельцев «Стойла» и, соответственно, получал за это определённую сумму. В семейном кругу было решено, что деньги за него будут выдавать Бениславской, а иначе уже на следующий день все заработки будут «залиты» в горло друзьям, а сам Сергей вновь будет нащупывать дырку в кармане и брать в долг.

– Сергей Александрович был? – Спросила Галя у швейцара.

– Да, да, они здесь. Там… б-о-о-льшая компания.

Раз большая компания, значит, Есенин неизбежно пьян. Она проходит вглубь кафе и видит в отражении зеркала голову Сергея. При входе в зал перед глазами Бениславской открывается картина, которую она меньше всего ожидала увидеть. Есенин сидит в ложе со своими дружками, а в его объятиях она – Айседора Дункан. Ещё год назад Галя, терзаемая душераздирающей любовью, писала в дневнике:

«Всю ночь было мучительно больно. Несмотря на усталость, на выпитое, не могла спать. Как зуб болит – мысль, что Е. любит эту старуху и что здесь не на что надеяться».

Та самая старуха теперь в нескольких метрах. Она обнимает её любимого. Он ушёл к ней, и всё это время, пока Галя терзала себя, Есенин развлекался. И всё же целью Бениславской является не сорвать вечер любимому своей ревностью, а забрать положенные деньги. Однако женское сердце всё же обливается слезами, ведь он живёт у неё, она его кормит, гладит одежду, ухаживает, борется за него, а он в объятиях другой. Галя собирает всё мужество в кулак и проходит мимо компании, поприветствовав Есенина кивком головы, чтобы не вызвать подозрений и не подставить его. По воле случая именно в этот день, когда нужно быстрее решить вопрос и уйти, в кассе не оказывается денег. Кассир попросил подождать пятнадцать минут. Галя садится на диванчик неподалёку и смотрит в сторону есенинской компании. В эту секунду Дункан переводит свой взгляд на неё и внимательно рассматривает, словно пытается прочитать ход Галиных мыслей. Их глаза встречаются в изучении друг друга. На Галю смотрит и Есенин, будто желая подать ей взглядом какой-то знак. Через несколько минут в кассе появляются деньги:

«Получаю и собираюсь уходить. С. А. направляется ко мне, здоровается и сдержанным, глухим голосом, как бы стараясь убедить и заставить понять что-то, – то, что сейчас некогда и невозможно объяснить, – говорит полушёпотом:

– Галя, ничего, понимаете, ничего не изменилось. Так надо. Я скоро приду. И деньги берите здесь, как всегда. И вообще, всё по-прежнему.

Говорит это, видимо, внутри очень волнуясь, напряжённо.

– Хорошо, только если что-либо изменится – предупредите меня. До предупреждения всё будет по-старому.

– Да нет, нет же. Ведь ничего не изменилось. Как вы не понимаете, – опять повторяет С. А.

Я поспешила попрощаться и ушла. Смешной С. А. – он тогда не понимал и боялся, что я обозлюсь на его исчезновение, а впоследствии всё время восхищался моим тактом. Для меня же это было просто и ясно. Тогда уже я отчётливо знала, что он болен и что для себя я от него ничего не вправе требовать. Решила сделать всё, чтобы лечить его. Ни о какой верности, ни о каких обязательствах мне и в голову не приходило. Знала, что если я не помогу, то больше некому подумать о нём. А он уже стоит на краю пропасти».

Да, верность Есенину Галя не обещала никогда, так же как не обещал и он. Но Галя в своих воспоминаниях немного лукавит, потому что известен её дневник, где она страдальчески и ревниво изливала душу, глядя на отношения Есенина с Дункан. Острый период ревности возможно и прошёл, однако само чувство никуда не делось. Время от времени именно ревность станет поводом для серьёзных конфликтов между Есениным и Бениславской и в итоге приведёт к их разрыву. Но об этом позже.

Осознавая, что Есенин с другой женщиной, Бениславская продолжает приносить себя в жертву, пытаясь спасти личность человека, который, в принципе, и не очень ценит её заботу. Многие её спрашивали и будут спрашивать: «Оно тебе надо?», и они правы. Ведь адовы муки, пережитые Галей, не приносили ничего, кроме новых мук и проблем.

Эту любовную пропасть чувствует и понимает Сергей Покровский. Он знает, что чувства Гали к Есенину – не любовь, а тягостный путь к саморазрушению. Немного иное мнение у Галиной тётки, Нины Зубовой, любившей свою племянницу как родную дочь. Фанатичная любовь Бениславской для неё – загадка. Сама Нина Зубова не просто испытывает к Есенину антипатию, а открыто показывает своё отвращение к нему и ко всему, что его окружает. В своих письмах к племяннице она специально не называет имени Есенина:

«Фу, какое омерзенье, что у тебя бывают люди из купеческой среды, пьяницы. Теперь я понимаю, почему ты сказала мне, что теперь пьяных ты не боишься. Можно дойти до большего падения, не бояться ещё и большей мерзости – пьянство отвратительно, и в тебе был сильный инстинкт природной чистоты – тебе был омерзителен пьяный человек. Кстати за 25 копеек кто-то мне предложил пойти послушать пьяного стихотворца[20]. Я пошла и услыхала, как пьяный человек плевался во всех, ругал Ахматову, Тургенева, хвастал своими победами над женщинами (мол, лёгкость побед мне не доставляет удовольствия) и, комично, осуждал курящих женщин! Пьяница кого-нибудь ещё осуждает! Кто же эта Катя Есенина, с которой ты так дружна (по крайнем мере хвастала она моей знакомой Войновой) – сестра "великого пьяницы"? Наверное, эта та Катя, которую я видела и которая возилась с кем-то в твоё отсутствие. Всему этому название – мерзость».

Сегодня отношения между Есениным и Бениславской – обширная тема для биографов. Есениновед Сергей Зинин посвятил их взаимоотношениям целую книгу под красивым названием «Есенин. В плену у Бениславской». В его работе читатель может узнать о нелёгкой жизни, выпавшей на долю Бениславской. Об их отношениях писала и есениновед Наталья Шубникова-Гусева в книге «Сергей Есенин и Галина Бениславская». В работе Шубниковой-Гусевой опубликованы десятки писем, записок, воспоминаний, фотографий, которые способны пролить свет на многие стороны жизни Есенина и его ближайшего окружения. Именно благодаря опубликованной переписке Гали и Покровского мы можем в деталях изучить драматичную судьбу их отношений. Находились и такие есениноведы, кто обвинял Галю в сотрудничестве с ГПУ, называя её заботу о Есенине частью службы с целью будущего убийства поэта, а чувства и попечение – это всё профессиональная маскировка. Данное утверждение принадлежит литературоведу Виктору Кузнецову, который не стеснял себя в оскорбительных выражениях в адрес современников поэта. На страницах своей книги «Тайна гибели Есенина» он позволял резкие высказывания и в адрес Галины Артуровны. В аннотации к его книге написано, что автор использовал архивные документы МВД и ФСБ, которые якобы пролили свет на многие обстоятельства гибели Сергея Есенина. Однако никаких подобных документов в самой книге так и не появилось. В главе «Подруга с Лубянки» Кузнецов вылил на Галю все помои, какие только мог. Он обвинил её в службе в ГПУ, а свои доводы подкреплял не архивными документами, а уличными сплетнями из воспоминаний самой же Бениславской. Гениально! О Кузнецове мы ещё поговорим, а пока вернёмся в 1923-й год.

Во вторую ночь Есенин тоже не возвращается домой. Так проходит ещё два дня.

«Наконец, – продолжает Бениславская, – на второй день после того, как я встретила его с Дункан, часов в 5–6 захожу в "Стойло". Александр на этот раз радостно сообщает: "Сергей Александрович здесь, сидят в ложе". Но надо было видеть С. А. в этот вечер. Трудно представить себе то кошмарное состояние, в каком я его нашла. Весь дрожит, всё время оглядывается, скрежещет зубами. Когда я подошла – сжал до боли мою руку и всё время не выпускал, как будто боялся, что я уйду и оставлю его. Всё время повторял:

– Надо поговорить, не уходите только.

Тут же Клюев, Ганин, Аксельрод и Приблудный. Пьют сами и усиленно спаивают С. А. Шепнула С. А., чтобы не пил сейчас. "Да, да, не буду. Надо поговорить. Меня будут тянуть к Изадоре – а вы не пускайте. Ни за что не пускайте, иначе я погиб". И почти тут же Аксельрод начинает:

– Серёжа, пора ехать.

– Хорошо, хорошо, сейчас, давай ещё немного выпьем, закажи ещё вина.

И дальше – уговоры, а С. А. всё оттягивает. Наконец я заявляю, что С. А. никуда не поедет. Он совершенно болен, и ему надо ехать домой. Ох, и обозлилась же эта братия. Начинается почти ругань:

– Он дал честное слово, он должен ехать. Дункан сказала, что если сегодня С. А. не приедет, она не сможет завтра выступать (на следующий день был вечер её школы) – нельзя же портить ей вечер.

Меня взорвало:

– Да что ж, по-вашему, С. А. должен себя в жертву приносить, что ли? Ну, не будет выступать, тем хуже для неё. Какое ему до этого дело? Результат пребывания на Пречистенке налицо. В три дня живого места на нём не осталось.

Аксельрод, со злобой:

– Ну да, мы, конечно, понимаем, что вам очень тяжело его отпускать. (Игра на женском самолюбии.)

Я, несмотря на весь ужас и всё отчаяние за С. А., даже рассмеялась:

– Да это меня совершенно не трогает, если бы он вернулся спокойным, я и сейчас не удерживала бы, а потому бросьте такие приёмы.

Опять Аксельрод, он вообще больше других усердствовал:

– Вы как женщина не понимаете вопросов чести. Для С. А. это позор – не сдержать своего слова.

Опять начинаю объяснять, что смешно говорить о чести, когда человек болен, когда он невменяем. Чтобы прекратить пререкания, встаю и вызываю С. А. в коридор, поговорить. Компания почти вцепилась в его рукава: "Едем, и никаких!"

Отпустили, когда <он> обещал через минуту вернуться. Что с ним творилось, трудно сказать, но состояние его было такое, точно он ждёт конца с минуты на минуту. Ему казалось, что все погибло. Торопливо, дрожащими руками вынимает из кармана какую-то рукопись (боюсь спутать, кажется, из "Москвы кабацкой"):

– Вот, спрячьте. Я записал. Только не смотрите, это не мой, это сумасшедший почерк. Я сумасшедшим записывал. Боялся, не запишу – и пропало. – Посмотрел ещё раз на рукопись: – Видите, ведь это же не мой почерк, совсем сумасшедший.

Я взглянула на рукопись и испугалась сама: почерк-то его, но видно, что писал совсем невменяемым. Сама не понимаю, но было что-то жуткое в этих по-есенински расставленных буквах, в каждой из которых было такое нечеловеческое напряжение и дикое мучение мечущегося человека, что даже мне, далёкой от таких мистических восприятий, почудилось, что смерть стояла рядом с его плечом, когда он записывал. Спрятав поскорее рукопись, спросила, в чём дело, что с ним случилось. Трудно было понять что-либо из его панически бессвязного рассказа. Сразу же, как приехали к Дункан, его деликатно оставили наедине с ней. Сцены, уговоры и т. д. Всё время вино. И в конце концов Клюев заставил его курить гашиш.

– Этот подлец, я один только знаю, какой подлец, – Клюев дал мне гашиш. Вы думаете, Клюев не может отравить? Галя, вы ещё очень мало знаете, вы не знаете всего. О, он всё может. Он никого не любит, и ничто ему не дорого. Ему плохо, не удалось – и он никого не пожалеет. Только спасите, не пускайте меня туда.

Сам всё время дрожит и бледный, как мел. Вдруг что-то вынимает из кармана, со страхом и опаской. Как будто сломанная папироска – мундштук от гильзы. Нагибается и на ухо, с отчаянием – всё, мол, кончено – говорит:

– Это Аксельрод дал, знаете – кокаин, я уже понюхал один раз, только ничего не почувствовал, не действует.

Я от ужаса крикнула:

– Сейчас же бросьте! Это ещё что такое!

И что есть силы ударила его по руке. А он растерянно, как мальчишка, понявший, что балует чем-то нехорошим и опасным, со страхом растопырил пальцы и уронил. Вид у него был такой: избавился, мол, от опасности. Пробирала я его полчаса, и С. А., дрожащий, напуганный, слушал и дал слово, что не только никогда в жизни в руки не возьмёт кокаина, а ещё в морду даст тому, кто ему преподнесёт».

После этого разговора Есенин выводит Бениславскую через чёрный ход, и они скрываются от братии в ночной чайной.

Все столики в чайной заняты, но Есенин всё же решает выпить бутылочку пива. Возле стойки за столом сидит мужчина цыганского вида, который, увидев Галю, предлагает ей свободное место за своим столиком. Есенин усматривает в этом оскорбление и без всяких разговоров высказывает цыгану «грубое и резкое замечание», защищая честь Гали. Однако никакого оскорбления сама Галя в словах цыгана не видит. С других столиков, из тёмных углов, в конфликт начали ввязываться приятели цыгана, чтобы проучить Есенина. Испуганная Галя пытается успокоить мужчин, но это у неё не получается. В чайной вот-вот произойдёт драка, которая может стать для поэта последней. Но всё обходится. Конфликт улаживает неизвестная проститутка, которая уводит оскорблённого цыгана и шепчет Гале, чтобы она увела возбуждённого Есенина.

Всё время Бениславская пытается успокаивать Есенина, уводит его от конфликтов, в которые он словно сознательно ввязывается. Безусловно, это было его бедой, а не виной. Она стала замечать, что все эти ежедневные стрессы и пьянки нарушили у Сергея способность разрешать конфликты конструктивно. Он всё легче поддаётся на провокации, более уязвим к стрессу и на любое случайное слово способен броситься с кулаками. Стала появляться упёртая напористость там, где легче принять поражение и уйти. Гале кажется, что это начало болезни, но она точно не понимает, что именно это за болезнь. Галя не знакома с психологией и далека от анализа поведения с научной точки зрения. Всё, что она может, – описывать подробности того, что видит. А видит она то же самое, что видела и Лола Кинел год назад. А мы, как специалисты, уже можем давать свою оценку тем или иным аспектам есенинского поведения.

Бесконечный, казалось бы, вечер на этих инцидентах не оканчивается. Поэт и Галя находят извозчика и по пути домой пьяный и обессиленный Есенин засыпает младенческим сном:

«В подъезд мы втащили его вдвоём с извозчиком, но дальше он тащить не согласился. Я решила его доставить волоком до лифта. Дотащила, но С. А. проснулся, вскочил и потом упал, ударившись со всего размаху затылком о ступеньки. Затылок гулко стукнул о каменные ступени. Во мне всё застыло от ужаса. Я всегда панически боялась именно за его голову. И самое страшное видение в те ночи было: С. А. приносят домой с пробитой, окровавленной головой. Но голова, к счастью, оказалась целой».

Так закончились три тяжёлых дня беспробудного есенинского пьянства и кабацких посиделок, которые приводят к лёжке в кровати и измождению. Но примерно так же выглядели сотни других дней, о которых мы ещё поговорим.