18 октября 1923 года, меньше чем через неделю Есенин возвращается в Москву в сопровождении большого русского крестьянского поэта, Николая Клюева.

Галина Бениславская вспоминала:

«Вошел "смиренный Миколай", тихий, ласковый, в нашу комнату и в жизнь Е. С первой минуты стал закладывать фундамент хороших отношений».

Аня Назарова:

«В 1-й момент, когда Клюев вошел в комнату – и я увидела – сытое, самодовольное и какое-то нагло-услужливое лицо, – что-то упало у меня внутри. По рассказам С. А. не таким представляла и любила Клюева. Но это был один момент. Тут же отогнала это, и обе мы, я и Галя, радушно и приветливо поздоровались с Клюевым. Рассказывали про поездку. Клюев читал стихи. Есенин слушал и всё посматривал на нас, словно хотел узнать, какое впечатление производит Клюев. Когда Клюев ушёл, он начал говорить, какой он хороший, и вдруг, как-то смотря в себя: "Хороший, но… чужой. Ушёл я от него. Нечем связаться. Не о чем говорить. Не тот я стал. Учитель он был мой, а я его перерос…"».

В Москве жизнь Николая Клюева бьёт ключом: он ходит на литературные вечера, присоединяется к московской поэтической тусовке и часто проводит время в компании Есенина. Здесь, в Москве, его окружают приятные люди, если ему что-то понадобится, то Галя и Есенин всегда поддержат, накормят и не бросят в беде. В столице Клюев, наконец, получает тёплый кров, еду, уважение и почтительность.

25 октября Сергей Есенин выступает со своими новыми стихами в Доме учёных. Многие современники поэта вспоминали: когда Есенин начинал декламировать, зал буквально замирал, все присутствующие были во власти магии поэта. Именно эту реакцию и отмечает Рюрик Ивнев, описывая выступление Есенина в Политехническом музее. Бросая слова в зал, Есенин дирижирует правой рукой, придавая чтению больше эмоций и экспрессии. Ираклий Андроников, слышавший есенинское чтение, впоследствии рассказывал:

«Это было необыкновенно. Он читал громко, истово, фанатически. Это производило тем большее впечатление, что совершенно не вязалось с его нежной внешностью. Я глядел во все глаза, старался не пропустить ни одного звука, ни одного слога, дыхания не забыть».

Литературный вечер в Доме учёных дарит большинству слушателей незабываемые эмоции. Не желая оставаться среди зрителей, участие в вечере принимает и Николай Клюев. С циклом «Песни на крови» он одобрительно встречен публикой. Одет по-крестьянски в зипун, чем и запомнился многим. На вечере выступает и близкий друг Есенина – Алексей Ганин, для многих совершенно незнакомый поэт. Он читает поэму «Памяти деда». Вечер запоминается не только стихами, но импровизированной речью Есенина, в которой он сообщает, что уходит из имажинизма и больше не хочет иметь с бывшими соратниками ничего общего. Есенин объясняет столь резкое решение событием двухлетней давности.

28 августа 1921 года имажинисты организовали скандальный вечер памяти умершего Блока. Тема одного из выступлений: «Словом о дохлом поэте». Провокационно. Вызывающе. Дело, впрочем, не только в Блоке – имажинизм теперь кажется Есенину детскими штанами, из которых он неизбежно вырос. Отколовшись от имажинизма, Есенин более не принадлежит ни к каким литературным течениям. Он уходит в свободное поэтическое плавание, и многие в этот вечер понимают, что Есенину теперь будет труднее, чем раньше. С Мариенгофом и имажинистами их связывала крепкая дружба. А дружба – это поддержка, взаимовыручка и общее дело. Теперь Есенину придётся всё строить одному и заново.

От Клюева Есенин вскоре тоже морально и творчески отдаляется: «Не тот я стал. Учитель он был мой, а я его перерос». Есенин отмежёвывается от многих, с кем когда-то был близок. Он пытается разрешить внутренний конфликт, который терзает его. Ему хочется изменить свою жизнь, хочется нового. При этом, не найдя нового, он быстро порывает со старым. Запомните этот паттерн есенинского поведения – резко порывать с прошлым без подготовки почвы для будущего. Это поведение во многом сыграет роковую роль в его жизни и приблизит трагический конец.

Осенние страсти 1923 года кипят не только на литературном фронте, но и в коммуналке на Брюсовском. Прожив некоторое время с Есениным и остальными, Клюев перестаёт вызывать симпатии у жильцов. Подозрительным он кажется и Гале Бениславской, которая за километр чует опасность для Есенина. Она в нём, мягко говоря, разочарована. Но сегодня нам трудно судить, действительно ли она настолько остро чувствовала бездельников и прихлебателей возле Сергея, или же это были её личные предубеждённости, а, возможно, и ревность. Однако факты биографии поэта показывают, что волновалась Галя не зря.

«Сначала я, – вспоминает Бениславская, – и Аня Назарова были очарованы Клюевым. Почва была подготовлена С. А., а Клюев завоевал нас своим необычным говором, меткими, чисто народными выражениями, своеобразной мудростью и чтением стихов, хотя и чуждых внутренне, но очень сильных. Впрочем, он всю жизнь убил на совершенствование себя в области околпачивания людей. И нас, тогда ещё доверчивых и принимавших всё за чистую монету, нетрудно было обворожить. Мы сидели и слушали его, почти буквально развесив уши. А стихи читал он хорошо. Вместо обычного слащавого, тоненького, почти бабьего разговорного тембра, стихи он читая каким-то пророческим "трубным", как я называла, "гласом". Читал с пафосом, но это гармонировало с голосом и содержанием. Его чтение я, вероятно, и сейчас слушала бы так же, как и тогда.

Пришла Катя, поздоровалась и вышла в кухню. Я и Аня пошли к ней. "Что это за старик противный, отвратительный такой?" – спросила нас (Внешность Клюева – лабазник лоснящийся, прилизанный, носил вылинявшую ситцевую синюю рубаху с заплатой во всю спину – прибеднивался для сохранения стиля.) Мы на Катю зашикали, сказали, что она маленькая, ещё ничего не понимает, объяснили, что это сам Клюев. Она полюбопытствовала поглядеть его ещё, но своё мнение о нём не изменила.

Уже через несколько дней мы убедились, что непосредственное чутьё её не обмануло. Действительно, отвратительным оказался он. Ханжество, жадность, зависть, подлость, обжорство, животное себялюбие и обуславливаемые всем этим лицемерие и хитрость – вот нравственный облик, вот сущность этого когда-то крупного поэта. Изумительно сказал про него С. А.: "Ты душу выпеснил избе (т. е. земным благам), но в сердце дома не построил".

В чём дело, почему в Клюеве умерло всё остальное человеческое (не может быть, чтобы никогда и не было), осталась только эта мерзость и ничего человеческого? Быть может, прав С. А.: "Клюев расчищал нам всем дорогу. Вы, Галя, не знаете, чего это стоит. Клюев пришёл первым, и борьба всей тяжестью на его плечи легла"».

«Это был толстобрюхий дядя, похожий на попа-расстригу. – Вспоминала Екатерина Есенина. – На нём была ситцевая синяя, в цветочках рубаха с заплатой на весь живот. На мясистом лице небольшие бойкие глаза, пухлые изнеженные руки и мягкий певучий голосок. Сергей, как отца родного, встретил Клюева. Он даже выглядеть при нём стал совсем юношей, а мы с Галей большими глазами смотрели друг на друга и старались найти в этом противном дяде что-нибудь хорошее… Что-то фальшивое, неестественное было в его облике. Но когда он стал читать свои стихи, я почувствовала себя совсем мизерной. Клюев, фальшивый и гадкий Клюев, стал Богом, горою по сравнению с моей маленькой особой. Голос его был чист и звучен, сам он казался выше и благородней, и мы невольно слились с его образами и мыслями и как заколдованные следили за каждым его движением. Сергей был очень доволен. Клюев жил у нас больше недели, за это время его возненавидела вся квартира, и, когда Клюев уехал, Сергей облегчённо вздохнул, а Галя не хотела даже потом вспоминать о нём».

Помимо Гали и Кати Клюева не одобряет и Августа Миклашевская: «Очень не понравился мне самый маститый его друг – Клюев». Антипатия к Клюеву возникает у многих по разным причинам. Галя считает Клюева неудачником, который присосался к славе и деньгам Есенина. Миклашевской не нравится, как Клюев и другие критикуют есенинское творчество. С другой стороны – клюевский антисемитизм. До Клюева тесные стены коммуналки не знали таких слов, как «жид», и антисемитизмом здесь никогда не пахло. Но с приездом смиренного Миколая в квартире учащаются злые разговоры о жидах, которые управляют Россией и всем мешают. Свои мысли он частенько навязывает Есенину, который во хмелю их поддерживает, но по трезвости отвергает.

Осенью 1923 года Есенин часто выступает со стихами в «Стойле Пегаса» и всё-таки планирует создание журнала «Россияне». Но постепенно эта идея сходит на нет. Ведь во многом идея журнала зиждилась на том, что Клюев поддержит идею Есенина быть полноправным руководителем в журнале. Но вместо этого Клюев критикует есенинское творчество и помыкает им. Как и многое, идея с изданием собственного журнала – проваливается. Приближается период тяжёлых запоев.