Ночь. В комнате горит свет. Бениславская пишет прощальное письмо Сергею Покровскому. Больше нет сил скрывать от него той правды, которой живёт её сердце. Оно подчинено Есенину и больше никому. Покровский должен понять это и принять как должное.

За Покровского она схватилась как за спасательный круг в момент отчаяния и одиночества. Как она сама в будущем напишет, это был самообман. Но с тех отчаянных дней прошло полтора года. Страсть, искрившаяся в её душе, – испарилась, и Бениславская больше не желает быть обязанной человеку, с которым у неё никогда ничего не получится. Её не волнует гора забот и проблем, которые ждут её с Есениным. Ей безразлична тёмная сторона его личности. Главное, что теперь он рядом, а Покровского нужно отпустить, как бумажный кораблик по течению. Влюблённое сердце порой заставляет преданно следовать за одним человеком, отпуская другого. Разум понимает, что тот, за кем следуешь, может быть ошибкой, а тот, кого отпускаешь, близок твоему мировоззрению, душе, с ним спокойно и уютно. Но сердцу не прикажешь! И пусть с тем, за кем следуешь, тебя ждёт адова мука, а с тем, кого отпускаешь, ждала бы счастливая семейная жизнь. Миллионы людей на протяжении тысячелетий наступают на одни те же грабли психологической зависимости, а впоследствии льют слёзы, что отпустили когда-то нужного человека, последовав за слепым счастьем. Но, чёрт возьми, сердцу не прикажешь!

В эту ночь Галя заканчивает прощальное письмо.

«Мой Сережа, мой родной, мой бесконечно дорогой Сережа.

Как грустно, как больно, но это так. – Твоей я уж больше никогда не буду. Видишь ли, ты не сможешь спокойным быть, когда часть души, хотя бы на время, я буду отдавать и как отдавать, так вот стихийно, как это случилось сейчас. И повториться это всегда, всегда может, даже если на время и пройдёт совсем, даже если сумеешь заставить забыть всё, кроме тебя.

Всё равно забуду, буду только твоей, и вдруг Есенин подойдёт, позовёт и чтобы ни было, чем бы это ни грозило, всё равно я как загипнотизированная пойду за ним. А ты хоть и апаш, но с этим не помиришься. Значит, я должна, именно должна, уйти. Давно, давно я писала о Есенине: "…и всё же куда бы я ни пошла, от него мне не уйти… жить всегда готовой по первому желанию, первому зову перечеркнуть всё прожитое, чаемое впереди, перечеркнуть одним размахом, без колебания, без сожаления". И я был права. Сейчас я это ясно поняла. Когда я говорила, что всё прошло, я обманывала только себя. Я искренне верила этому и даже не подозревала, что это обман. И этот обман может повториться.

Понимаешь, Есенин может меня бросить через день-два (я вообще этого никогда не боялась не только в отношении Есенина, в этом смысле во мне нет такой вот женской предусмотрительности и осторожности: "Ну, что же, своё я взяла, а вечного нет ничего") и бросит, конечно. Но всё же я могу разрушить даже ради этих двух дней. Я не знаю, кто и что обрекло меня на это, быть может, я сама, может, это самогипноз, но так это сложилось во мне, не переделаешь…

Не ругай, не сердись. Я не знала, верней, забыла, что я не такая, когда была с тобой. Я искренне думала, что я твоя, вернее, мне очень этого хотелось, и я поверила себе…

Ведь ты единственный, кто может всякую боль, всякую тоску отнять во мне, когда я с тобой. Правда, раньше, пока я не поняла, как легко Есенину так вот "Свистнуть" меня и повести за собой, когда ещё можно было увести меня от него, так чтобы "свист" дошёл до меня. Теперь уже нет. И опять – не важно, была ли, буду ли я его – не важно, что это всегда возможно и теперь меня не убережёшь. Это ты должен запомнить.

Теперь конкретно. Если можешь, будь около меня, не уходи, не отворачивайся. Если есть на это желание, быть может, силы.

Если трудно – сразу же брось меня, сделай всё, чтобы не думать, не вспоминать, не жалеть. Мне будет очень больно, но должна же я отвечать за свои поступки.

Мне только очень хочется, чтобы ты понял – вся моя ласка к тебе в эти дни совсем не милосердие, не желание, и, уходя, я возвращалась к тебе, меня всё же тянуло к тебе и как тянуло. Могло бы случиться – потом Есенин бросит, я буду твоей, но ведь это будет тревожно тебе. ведь всегда может повториться то, что сейчас. Ты этого не захочешь.

Вот То, что сейчас я была такой с тобой, это, скорее всего, милосердие к самой себе.

Ну, так. А плохого ты ничего не делай, этим ты ни отчего не удержишь меня, не остановишь. Может быть, сделаешь плохо мне только. Даже не разозлишь меня. А мстить мне, право, не за что. Совсем от души говорю – я не виновата. "Такова жизнь" (как ты говоришь), и "такова натура" (как сказала бы я).

Раньше, когда-то я говорила, что, когда уйду от тебя – даже вспоминать не буду. Это не так. Какой бы я внешне с тобой ни была, злой ли, безразличной, задорной – всё равно это не так. Помнить буду. Знаешь, у Блока есть хорошее, очень хорошее (только длинное, если не хочешь, не читай)!»

В момент написания Галей этого письма Сергей Покровский бродит возле её дома. Золотая московская осень укрывает бульвары и дворы домов опавшими листьями. Он растерянно вглядывается в Галины окна, в надежде увидеть силуэт любимой. О чём он думает в этот миг? Вероятно, о том же, о чём думает каждый влюбленный мужчина, осознающий, что необходимая, как воздух, любовь уходит от него. Нестерпимые мучения овладевают, когда приходит осознание того, сколько вложено времени, чувств, нервов, и всё это было напрасно. Сознание отказывается верить в страшную реальность, а тот жизненный путь, который совсем недавно строился в мечтах, как красивая цветущая дорога судьбы, превратился в страшный и холодный тупик. Покровский пишет Гале записку и бросает в почтовый ящик.

«Я хочу броситься в самую зловонную яму, чтобы не чувствовать запах твоих волос и плеч, любимая. Я хочу в омут, чтобы не представлять тебя сейчас этой ночью. В твоих окнах свет – он манит, но…»

Ночной бездушный ветер Брюсовского переулка сдавливает душу Покровского. Для него суровые испытания только начинаются. Ещё целый год между ними будет продолжаться переписка, он будет отчаянно биться в попытках вернуть свою любовь, но так и не дождётся взаимности. Он будет бродить возле её дома, писать записки. Галя будет на них всегда отвечать, но никогда не подпустит его ближе.

На следующий день после этой ночи Покровский прочтёт написанную Галей исповедь и 15 октября ответит запиской: «Ты совсем пришибла меня своим письмом<..> могу жить лишь тобой». В будущем будут ходить слухи, что Покровский не выдержал душевных мук и покончил с собой, однако информация о его самоубийстве так и не подтвердилась. По некоторым сведениям, он проживёт долгую жизнь.