Но до дома ещё далеко. Дункан пока не собирается возвращаться обратно, так как у неё запланированы ещё два представления. Эти концерты должны стать завершающими в её двухмесячном гастрольном туре. Есенин же в перерывах между её концертами и светскими раутами работает над новой поэмой, «Страной негодяев».
Наступает январь 1923 года. И вот в Карнеги-Холле гремят два последних представления Дункан. И Есенин снова присутствует на обоих концертах. Программа преимущественно под музыку Вагнера. Несколько танцев Айседора исполняет под музыку вальсов И. Брамса и «Военный марш» Шуберта.
А вечером 26 января Есенин и Дункан приглашены на вечеринку к поэту Мани Лейбу в его квартиру в новом доме в Бронксе. И Есенин просит Вениамина Левина сопровождать его:
«Мне было неудобно по двум причинам – я был без Евфалии и не знал Мани Лейба, значит должен был ехать в незнакомый дом. Есенин объяснил, что это не имеет никакого значения, что соберутся немногие его друзья и так как это формальный визит – он долго не продлится, и Евфалия этим не будет обижена. Я согласился».
Айседора надевает лёгкое платье из розового тюля, напоминавшее её балетные туники, а поверх красивое меховое манто. Есенин же в новой пиджачной паре. И лишь у Вениамина Левина нет красивого наряда. Но Есенин его успокаивает, что это неважно, ведь они едут к поэтам. Там все свои. Втроём выходят из отеля, садятся в такси и отправляются в Бронкс.
Из воспоминаний Вениамина Левина:
«Сравнительно небольшая квартира еврейского рабочего-поэта была до отказа набита людьми, мужчинами и женщинами разного возраста, хорошо, но просто одетыми. Все собрались поглядеть на танцовщицу Изадору и её мужа, поэта русской революции. Конечно, Изадора выделялась среди них своим совсем другого тона платьем и каждым поворотом своего тела, но она была исключительно проста и элегантна. Есенин сразу почувствовал, что попал на зрелище. Его не смутила богемная обстановка, выражавшаяся в том, что некоторые из гостей принесли с собой вино, целые колбасы, кондитерские пироги – для всеобщего угощения. Это все было понятно и ему и, вероятно, видавшей виды Изадоре. Собрались выходцы из России, большей частью из Литвы и Польши, рабочие, как-то связанные интересами с литературой».
Хозяева: Мани Лейб и его жена Рашель, встречают гостей добродушно. В присутствии гостей Рашель даже обнимает Есенина и что-то говорит ему на плохом русском. Все присутствующие играют в богему.
– Старуха-то, старуха-то – ревнует!.. – шепчутся некоторые по-еврейски.
Они говорят об Айседоре. Это она для многих здешних из рабочего класса старуха. Уж очень хочется досадить мировой знаменитости и её мужу.
Затем Есенина просят прочесть что-то из своих стихов, и он читает монолог Хлопуши из поэмы «Пугачёв». А после Есенин читает отрывок из «Страны негодяев», где несколько раз произносит слово «жид». Это вызывает у некоторых слушателей неприятное раздражение.
«А новые люди всё прибывали в квартиру, – продолжает Вениамин Левин, – уже невозможно было сидеть – все стояли, чуть-чуть передвигаясь, со стаканами вина в руках. И оказавшись на минуту в стороне от четы Есениных, я услышал, как стоявший у камина человек среднего роста в чёрном пиджаке повторил несколько раз Файнбергу, угощавшему вином из бутылки:
– Подлейте ему, подлейте ещё…».
Отдельным личностям очень уж хочется увидеть Есенина в пьяном состоянии. Многие знают его хулиганский нрав, так почему бы не разжечь побольше лихого огонька. Авось поэт прочтёт что-то ещё более похабное. Но никто и подумать не мог, к какой драме это вскоре приведёт. Вениамин Левин тем временем подходит к Есенину и Айседоре:
«Есенин был в мрачном настроении. Изадора это заметила и постаралась освободиться от рук нескольких мужчин, налегавших на неё. Она придвинулась к нему и очень мило оттёрла от него Рашель. А он разгорался под влиянием уже вина. И огромная неожиданная толпа, которая пришла глазеть на них, и невозможность высказать всё, что хотелось, и вольное обращение мужчин с его Изадорой, и такое же обращение женщин с ним самим, а главное – вино: и вдруг он, упорно смотревший на лёгкое платье Изадоры, схватил её так, что ткань затрещала, и с матерной бранью не отпускал… На это было мучительно смотреть – я стоял рядом: ещё момент, и он разорвёт ткань и совершится какое-то непоправимое оскорбление женщины в нашем присутствии, в моём присутствии. И кем? Любимым мною Есениным… Момент, и я бросился к нему с криком:
– Что вы делаете, Сергей Александрович, что вы делаете? – и я ухватил его за обе руки. Он крикнул мне:
– Болван, вы не знаете, кого вы защищаете!..
И он продолжал бросать в неё жуткие русские слова, гневные. А она – тихая и смиренная, покорно стояла против него, успокаивая его и повторяя те же слова, те же ужасные русские слова.
– Ну хорошо, хорошо, Серёжа, – и ласково повторяла эти слова, вряд ли понимая их значение: ать, ать, ать… атъ…
И всё-таки он выпустил её платье и продолжал выкрикивать: "Кого защищаете, кого защищаете?"
Изадора продолжала ласкаться к нему. Сзади где-то послышались женские голоса (скорей, один голос): "Старуха-то ревнует". На Изадоре что-то оказалось порванным, и её оттёрли от Есенина, увели в соседнюю комнату. Мы не заметили, как это совершилось, мужчины и женщины стали его уговаривать, успокаивать, оттёрли и меня от него.
Вся квартира загудела, словно улей. Изадора не показывалась – может быть, платье на ней было сильно порвано, может быть, её не выпускали женщины из другой комнаты. Есенин стал нервно кричать:
– Где Изадора? Где Изадора?
Он не заметил, что она в другой комнате. Ему сказали, что она уехала домой. Он бросился в прихожую, шумел, кричал. Ещё момент – и я увидел Есенина, бегущего вниз в одном пиджачке. За ним неслись Мани Лейб и ещё несколько человек, Есенина втащили обратно, он упирался и кричал. Я не вернулся в квартиру и ушёл. Было уже за полночь».
Но это не конец истории. О случившемся далее Вениамин Левин узнает только на следующий день. Есенин приглашает его к себе в номер отеля. Он бледен, отвратительно себя чувствует и вынужден оправдываться. Он рассказывает Левину, что с ним произошёл эпилептический припадок, переданный ему от деда. Но самое страшное на вечеринке произошло после того, как Левин ушёл:
«Через некоторое время пришёл к нему с визитом Мани Лейб. Мы мирно беседовали втроём, а по приходе Изадоры распрощались, было уже поздно, Есенин был утомлён. Выйдя с Мани Лейбом, я поинтересовался концом той вечеринки и с сожалением говорил о появившемся в газете скандале. Он сказал, что избежать гласности в присутствии Изадоры Дункан и Есенина, как хотелось бы, в Америке невозможно. Среди друзей есть журналисты, и их профессия – сплетни. Что поделаешь? Но вот что случилось после моего ухода.
Есенин вторично бежал из квартиры. Мани Лейб ещё с некоторыми (с ними и Файнберг) нагнали его. Их остановил полицейский, и они должны были объяснить ему всю историю – человек выпил лишнего. Ирландец-полицейский сразу это понял и велел вести его домой. Снова пришли на квартиру Мани Лейба. Есенин сделал попытку выброситься в окно пятого этажа. Его схватили, он боролся.
– Распинайте меня, распинайте меня! – кричал он.
Его связали и уложили на диван. Тогда он стал кричать:
– Жиды, жиды, жиды проклятые!
Мани Лейб ему говорил:
– Слушай, Сергей, ты ведь знаешь, что это оскорбительное слово, перестань!
Сергей умолк, а потом, повернувшись к Мани Лейбу, снова сказал настойчиво:
– Жид!
Мани Лейб сказал:
– Если ты не перестанешь, я тебе сейчас дам пощечину.
Есенин снова повторил вызывающе:
– Жид!
Мани Лейб подошёл к нему и шлёпнул его ладонью по щеке. (Он с улыбкой показал мне, как это он сделал.)
Есенин в ответ плюнул ему в лицо. Но это разрядило атмосферу. Мани Лейб выругал его. Есенин полежал некоторое время связанный, успокоился и вдруг почти спокойно заявил:
– Ну, развяжите меня, я поеду домой».
Разумеется, случившееся никак не связано ни с какой эпилепсией. Её у Есенина отродясь не было. Он попросту придумал себе этот диагноз, чтобы оправдаться перед людьми и вызвать к себе жалость. Случившееся связано больше с подавленными эмоциями и стрессом, которые долгое время копились внутри. Обида на внешний мир, злость к Айседоре, ревность к её славе и богатству разрушали Есенина изнутри долгие месяцы. И вот случился взрыв, который неизбежно должен был состояться.
Важно отметить и стремление Есенина выпрыгнуть в окно. Данный эпизод очень важен для нашего исследования. Сам характер этой суицидальной попытки говорит о её аффективности. То есть поэт не отдавал отчёта своим действиям и был ведом эмоциями, которые едва не привели к трагедии. Это важный фактор, который я попрошу читателей запомнить. Попытка выпрыгнуть в окно была сугубо импульсивной, а не готовилась заранее. Тем не менее мы вынуждены констатировать наличие суицидального поведения у Есенина, то есть поведения разрушительного характера, которое направлено на причинение себе вреда. Для меня, как для психолога, было важно понять: это первая попытка самоубийства или же мы имеем дело с устойчивой тенденцией, которая медленно разрушает поэта. Чтобы найти ответ, нам снова придётся вернуться в прошлое и посмотреть, как проходили юные годы Сергея Есенина.