В начале августа 1922 года супруги прибывают в настоящий рай на земле – в Венецию. Несколько островов, разделённые каналами, представляют собой целый город, навеки врезанный в водную гладь. Увидеть эту красоту и не влюбиться невозможно. Город словно застыл в том образе, в котором он жил три сотни лет назад. Венецию воспевали величайшие художники-живописцы, слагали стихи поэты, писатели помещали в её лабиринты своих героев. Невообразимое чувство наполняет душу, когда водные каналы огибают город со всех сторон, словно забирая любого приезжего в свой плен. Вечерами Венеция ещё более прекрасна, чем днём. Гондолы, подсвеченные огоньками, медленно скользят по городским каналам, тревожа сонную гладь воды. На ночном полотне небосвода сияет множество звёзд, отражающихся в воде.
В один из таких вечеров Есенин, Дункан и Лола Кинел плывут в гондоле. Поэт рассказывает о крестьянском прошлом. Для него, выросшего в далёкой русской деревне, Венеция является чем-то устрашающим, невозможным, но одновременно с этим прекрасным творением человечества. Романтическая до дрожи обстановка располагает к приятной беседе:
«Есенин сидел на носу. – Вспоминает Лола Кинел. – Он рассказывал мне о своей жизни, рассказывал совершенно просто и беспристрастно, как будто говорил о другом человеке…
…Он рассказал о раннем детстве, когда был бедным, босоногим крестьянским мальчиком; рассказал о дне, когда в возрасте девяти лет написал своё первое стихотворение; рассказал о множестве написанных втайне от всех стихов и о том, как в семнадцать лет он выбрал из них несколько, а остальные сжёг; рассказал о том, как родные хотели сделать из него попа, потому что он был умным и развитым, о том, как его пороли за побеги из школы, о своём дяде, человеке жестоком, который часто наказывал его; он рассказывал о красивых лицах, об одном необыкновенно красивом, простодушном и чистом лице молодой монахини из русского монастыря; рассказывал о росте своей популярности, о жизни в Петрограде, дезертирстве из армии, о женщинах, монастырях, о словах живых и словах умерших, о языке простого народа – крестьян, бродяг, воров – языке вечно живом. Рассказывал он и о многих других вещах».
Мисс Кинел вспоминала, что Айседора весь вечер провела в абсолютном молчании, потерявшись в своих фантазиях из прошлого. Примечательно, но Есенина нисколько не трогает ни сама Венеция, ни её каналы. Он не решается посвятить этой красоте ни одного стихотворения, а по приезде не будет восторженно рассказывать о великом городе на воде знакомым.
В самой Венеции супруги пробудут недолго, потому как держат курс на Лидо – цепочку островов, отделяющую венецианскую лагуну от Адриатики. Лидо знаменит своим мелким золотистым песком, отелями и курортной зоной. Лазурный берег, прозрачная голубая вода и утренний шум прибоя привлекает в Лидо богатых путешественников со всего мира, способных опустошить свои карманы в обмен на незабываемые впечатления. Здесь супруги проведут несколько дней, загорая под палящим солнцем и вдыхая адриатический бриз.
Сергей Есенин в Лидо с тетрадкой в руках
«Мы подошли к пляжному домику. Есенин сидел в шезлонге». Из воспоминаний Лолы Кинел.
Но Есенина ничего не радует. Оказавшись в Лидо, он окончательно погружается в депрессивное состояние. Его подавленное настроение можно увидеть даже на фотографиях того периода. Он сильно мучается от того, что реальность нарушила его грандиозные планы. Мировая слава и богатство проходят мимо. Нет выступлений и нет больших гонораров. Что же остаётся? Остаётся только пить и страдать.
«Когда на следующее утро я пришла в маленький пляжный домик перед отелем, – пишет Лола Кинел, – где обычно проводили время Есенин с Айседорой, и Айседора, выбежав мне навстречу, сказала шёпотом, что Есенин пьян, я не особенно удивилась…
– Нам нужно забрать его отсюда, – зашептала Айседора, – он становится совершенно невыносимым. Поговорите с ним по-русски… Скажите ему что-нибудь, чтобы заставить пойти в номер.
Мы подошли к пляжному домику. Есенин сидел в шезлонге. На столе перед ним стояла бутылка шампанского, почти пустая. Я сказала:
– Здравствуйте, Сергей Александрович!
Он медленно поднял отяжелевшие веки и помахал рукой. Лицо у него было серое, одутловатое, и у меня появилось странное чувство, что он в любой момент может расшуметься. Айседора стояла рядом со мной и сжимала мне руку, настаивая, чтобы я говорила. Но неожиданное чутьё, которое иногда пробуждается у людей в критическом положении, подсказало мне, что следует как ни в чём не бывало сесть в другой шезлонг и ждать подходящего момента. Айседора осталась стоять невдалеке от меня, не спуская глаз с Есенина.
– Эти итальянские подонки, – сказал он хриплым голосом и выразительно махнул рукой, – всех их надо в океан! Выбросить в океан! Эти герцоги, и графы, и маркизы… подонки… Хотите выпить? Сытые буржуи! Чего их! В воду!
Глаза, всегда голубые, стали серыми. Обрамлённые покрасневшими веками, они медленно двигались по сторонам. Он наклонился вперёд, словно бык на арене перед схваткой, шея у него будто вовсе исчезла…
На меня неожиданно нашло:
– Вы правы. Но ведь совсем не обязательно смотреть на них. Давайте пойдём наверх, в вашу комнату. Там мы можем спокойно выпить.
Он размышлял над этим предложением, тяжело уставившись на меня. Затем его синие губы скривились в усмешке. Идея ему понравилась. Он нетвёрдо встал, и Айседора, следившая за движениями наших губ, тотчас очутилась рядом с ним».
Мисс Кинел очень старается понять причину есенинского раздражения. С тех пор как супруги покинули Россию, поэта будто подменили. Есенин стал озлобленным, капризным, как ребёнок, и неразговорчивым. Улыбка сменилась грустью, а хулиганский задор – непроходящей тоской. Ни Айседора, никто другой не может понять истинной причины грусти Есенина. Он одевается в самых дорогих магазинах, живёт в фешенебельных отелях и пьёт дорогой алкоголь, передвигается из города в город исключительно на заднем сидении автомобиля. Он мечтал о богатстве, и вот оно у его ног. Но вместо радости – печаль. Видимо, его тревожит, что эта богатая жизнь заработана не им и его творчеством, а Айседорой. Её талант приносит деньги, а его поэзия никому не нужна. Айседора понимает, что с психикой Есенина что-то происходит, что его изнутри пожирает какое-то чудовище. Но какое именно, ей неведомо. По её мнению, на этот вопрос могут ответить только врачи. Мисс Кинел продолжает свои воспоминания:
«Поддерживая его с двух сторон, мы увели Есенина с пляжа, миновали парусиновые коттеджи, миновали клумбы с цветами и роскошные теннисные корты, где забавлялись космополиты-бездельники, и потащили его вверх по гравийной дорожке в большой вестибюль Эксельсиора…
…Мы успешно доставили его наверх, и Айседора немедленно заказала ещё две бутылки шампанского. Затем, позвав меня в туалетную комнату, сказала:
– Бегите скорее к врачу отеля и доставьте дозу сильного снотворного. Сергей разойдётся, если мы не уложим его спать. Врач поймёт. И заставьте официанта положить снотворное в одну из бутылок перед тем, как принести сюда. И пускай отметит бутылку. Остальное мы сделаем сами.
Я помчалась что было сил. Через пятнадцать минут официант принёс две бутылки и потихоньку показал мне, в какой из них лекарство. Есенин в удручённом состоянии сидел на кровати, только неустанно блуждали его глаза.
Я взяла помеченную бутылку, наполнила два стакана и, весело подняв свой, сказала:
– А ну, Сергей Александрович, давайте выпьем! Немного отглотнула. Чувствовалась явная горечь.
Есенин сделал один большой глоток, с гримасой отвращения швырнул стакан на пол и, прищурив глаза, сказал:
– Так вот в чём ваша хитрость, а? Вы думали, я не почувствую вкуса лекарства! Спать уложить? Отравить меня?
Он тяжело поднялся, лицо исказилось злобой, шатаясь, он направился в мою сторону. Я стояла, парализованная страхом, а он лениво прошёл мимо, нетвёрдо зашагал в зал. Айседора и Жанна оцепенели. Какое-то время никто из нас не мог сдвинуться с места. Затем я помчалась за Есениным. Он шёл мелкими пьяными шагами, но очень быстро, по направлению к лестнице. Когда я его уже почти догнала, он вдруг исчез за поворотом. Остановился лифт, и кто-то вышел на нашем этаже. Я рванулась в лифт, надеясь догнать Есенина на первом этаже. Однако, когда я вышла, его нигде не было видно. Я побежала на лестницу, думая, что встречу его здесь. Но и тут его не было. Я побежала назад в номер к Айседоре.
– Есенин ушёл! Я не смогла его удержать!
– Не могу ни на кого положиться! – закричала Айседора. – Его нельзя оставлять в таком состоянии. Он может покончить с собой или убьёт кого-нибудь. Она совсем пала духом».
Айседора подобна матери, которая потеряла своего ребёнка. Без неё маленький «Патрик» обязательно попадёт в беду. Но она волновалась напрасно. В тот день Есенин просто заснул в саду сном младенца.
Воспоминания Лолы Кинел очень точно передают модель взаимоотношений Есенина и Дункан: мама и сын. То же самое описывал и Анатолий Мариенгоф, когда сравнивал Есенина с куском материи в руках Айседоры, – она повелевает. В ней превалирует эго-состояние родителя, причём контролирующего и непреклонного родителя. С этой позиции она и пытается разговаривать с Есениным, как с маленьким, что закономерно приводит к конфликту. Ведь в реальности он ей не сын, а муж. Есенин также смотрит на Айседору с позиции ребёнка, а не мужчины. Он не берёт за неё ответственность, как за женщину, ни морально, ни финансово. Он невнимателен к её желаниям и потребностям. Наоборот, она старается ему угодить. Это нарушение ролей во взаимоотношениях и вызывает сначала у каждого из них внутренний конфликт, который переносится уже в их отношения. Лола Кинел продолжает:
«Есенин объявил, что он пойдёт погулять. Айседора попросила подождать, пока она переоденется,
– Но я иду один, – сказал Есенин.
Айседора странно на него посмотрела, и я была удивлена, услышав, как она довольно твёрдо сказала:
– Нет. Возьми с собой Жанну или мисс Кинел.
У Есенина взгляд сделался сердитым.
– Я иду один. Мне хочется побыть одному. Мне просто хочется побродить в одиночестве.
Всё, конечно, по-русски. Я переводила. Есенин в это время сидел на кровати и начал надевать ботинки. Его желание пойти на прогулку казалось таким непосредственным, а задетая гордость из-за того, что ему предписывали, как непослушному ребёнку, была настолько очевидна, что я, забыв роль секретаря, повернулась, к Айседоре и, переведя его слова, добавила:
– О, Айседора, пожалуйста, отпустите его. Должно быть, так ужасно постоянно находиться в одной клетке с нами, тремя женщинами. Всем хочется иногда побыть в одиночестве.
Айседора повернула ко мне лицо, полное волнения:
– Я не пущу его одного. Вы не понимаете. Вы не знаете его. Он может сбежать. Он сбегал в Москве. И потом женщины…
– Ах, Айседора! Ему надоели женщины. Ему просто хочется побыть одному, просто побродить. И как он может убежать? У него нет денег, он в пижаме, он не знает итальянского.
Вместо ответа, Айседора подошла к двери и встала у неё с видом человека, заявляющего: "Только через мой труп!"
Есенин наблюдал за нашим разглагольствованием по-английски сердитыми, налитыми кровью глазами, губы его были плотно сжаты. Ему не нужен был перевод. После такого продолжительного напряжённого состояния он неожиданно сел на стул и очень спокойно сказал:
– Скажите ей, что я не иду.
Айседора отошла от двери и вышла на балкон. Она плакала, плакала как ребёнок, слёзы текли по её щекам. Я обняла её – беспомощную, удручённую, упрашивала не плакать, хотя чувствовала, что она не права. Она громко всхлипывала, перед каждым вздохом бормоча что-то о своей любви. Есенин встал со стула и бросился лицом вниз на кровать. Он ещё не надел носков и ботинок, и голые розовые пятки, торчащие из белых пижамных брюк, были очень круглыми и какими-то детскими. Айседора оттолкнула меня, встала на колени возле кровати и стала целовать эти круглые розовые пятки. Я посчитала это за сигнал выйти и покинула комнату».
Когда Дункан брала на работу мисс Кинел, она очень надеялась, что переводчик решит проблему их взаимоотношений. Но воспоминания Лолы Кинел демонстрируют, что беда супругов заключалась совсем не в переводчике. Разговаривай они на одном языке, исход был бы таким же. Сами по себе взаимоотношения были созависимыми.
Отношения с Дункан уже в тягость Есенину. Его раздражает её контроль. Невзирая на то, что он играет роль ребёнка и живёт по заветам «матери», его мужская часть сопротивляется и хочет отвоевать своё право. Фактически, это внутренний конфликт двух его эго-состояний: ребёнка и взрослого. Этот конфликт влечёт за собой кризис идентичности, который будет разрушать Есенина и впоследствии станет одной из причин его гибели. Но сейчас Есенину лишь изредка удаётся проявлять волю, которая почти сразу же подавляется. Подобно сыну, он подчиняется воле более взрослой женщины. Причём взрослой не только по годам, но и по жизненному опыту. Высказаться он может только в письмах, и в одном из них пишет Илье Шнейдеру:
«Я следую с молчаливой покорностью, потому что при каждом моём несогласии – истерика».