Ленинград медленно просыпался. После долгой декабрьской ночи пробуждались и его жители. В гостинице «Англетер» начинался новый рабочий день. Жильцы выходили из номеров. Персонал бегал по коридорам и готовился к работе. Всюду дышала жизнь. Постояльцы номера 130 тоже проснулись. Георгий Устинов:
«Проснувшись, я попросил жену поставить самовар. Самовар накануне остался в комнате Есенина».
Елизавета Устинова: «Утром [28] – го я пошла его будить».
Она подошла к пятому номеру и постучала. Тишина. Видимо, Есенин снова писал всю ночь, поэтому лёг под утро и ничего не слышал. Вскоре пришёл и Вольф Эрлих. Они стучались вместе. Молчание! Может, он ушёл? Наконец Елизавета Устинова позвала коменданта и попросила у него ключи от есенинского номера. Комендант, Василий Назаров, пытался открыть дверь запасным ключом, но тщетно, так как в замочной скважине изнутри торчал ключ. Значит, Есенин точно в номере. Недолго промучившись, Назаров открыл дверь при помощи отмычки.
«Я вошла в комнату: – вспоминает Устинова, – кровать была не тронута, я к кушетке – пусто, к дивану – никого, поднимаю глаза и вижу его в петле у окна».
Из протокола допроса Вольфа Эрлиха:
«По приходу в гостиницу около № 5 я застал гражд. Устинову, которая стояла у № 5 занимаемого Есениным и стучала. К нам пришёл служащий [неразборчиво], увидели, что ключ от кабинета торчал с внутренней стороны кабинета. Я и Устинова попросили открыть дверь запасным ключом; когда открыли кабинет, то служащий в кабинет не зашёл, а вошла Устинова, за ней вошёл я, не видя ничего в кабинете, на кушетку бросил свою верхнюю одежду и портфель, Устинова вскрикнула и оттолкнула меня, я увидел, что в углу на трубе от парового отопления висел Есенин».
Показания коменданта гостиницы Василия Назарова:
«…открыв замок с большим усилием так как ключ торчал с внутренней стороны я пошёл не прошло и двух минут как граж Устинова (неразборчиво) с ней гражданин Эрлихом догнали меня и хватаясь за голову в ужасе говорят, что пройдите в комнату № 5. Войдя в комнату, я увидел граж. Есенина висевшим в переднем правом углу на веревке привязанной к входящей трубе центрального отопления, я всех вывел из комнаты и сейчас же позвонил во 2-е отделение милиции с просьбой выслать представителя для составления протокола. Больше показать ничего не могу в чём и подписуюсь».[63]
Обстановка в номере выглядела зловещей. Она буквально застыла в том виде, в котором Сергей Александрович провёл последние часы. Вещи лежали на тех местах, где их разбросал поэт. На ковре, возле письменного стола валялся канделябр, сброшенный с высокой подставки. Сама подставка была повалена на бок, а над ней, на трубе парового отопления, висело тело поэта. На полу валялась в клочья разорванная фотография сына Константина. По некоторым сведениям, в мусорном ведре лежали скомканные листы бумаги с попытками написания кровью. Эти и другие детали свидетельствовали о том, что ночью в номере происходили тяжёлые эмоциональные переживания и агрессия.
Друзья, увидевшие Есенина в петле, не смогли сдержать эмоций. Георгий Устинов описал этот момент в своих воспоминаниях:
«Когда я увидел его висящий труп, я пережил нечто, что сильнее ужаса и отчаяния».
Никому из очевидцев не нужны были объяснения произошедшего ночью. Все всё понимали. Разбираться в причинах трагедии было ещё слишком рано, а винить кого-либо уже слишком поздно. После звонка Василия Назарова в гостиницу выехала милиция.
В гостиницу прибыл участковый надзиратель Горбов и ещё несколько милиционеров. Они вызвали на место известного в то время фотографа Моисея Наппельбаума, чьё фотоателье находилось неподалёку. По протоколу необходимо сфотографировать место происшествия и тело. Моисей Наппельбаум согласился поучаствовать и взял с собой в помощники сына Льва. Из воспоминаний О. М. Грудцовой:
«Встретивший их <М. С. Наппельбаума и Л. М. Наппельбаума> в номере милиционер обратился к Лёве с просьбой помочь ему вынуть поэта из петли. Лёва рассказывал, что почему-то особенно страшное впечатление на него произвели лакированные полуботинки на мёртвых есенинских ногах».
Сам Лев Наппельбаум впоследствии вспоминал:
«К правому углу комнаты, где упирается в потолок труба отопления, приставлена деревянная стремянка. На верхней ступеньке стоит милиционер. Из-за его спины виднеется фигура человека в чёрном. Милиционер старательно развязывает шнур».
Одного из приехавших милиционеров звали Георгий Евсеев. В 1925 году он был молодым сотрудником второго отдела милиции Ленинграда. Уже в глубокой старости, в конце восьмидесятых годов, Евсеев давал интервью, в котором рассказывал о событиях далёкого декабрьского утра. После того как Есенина извлекли из петли, началась обязательная процедура внешнего осмотра тела на наличие каких-либо телесных повреждений. Рукава белой рубашки закатали, штаны расстегнули и приспустили. На левой руке Есенина, возле запястья, были обнаружены три неглубоких пореза – те самые следы, кровью которых написано стихотворение накануне. Правая рука была согнута в локте и на ней, с внешней стороны предплечья, обнаружен тёмный округлый след, оставленный, по всей видимости, от прижатия руки к горячей трубе. На мускуле тоже порез, видимо, Есенин продолжил попытки написания кровью и снова наносил себе увечья. На лбу вдавленная борозда, напоминавшая ожог.
Одним из первых в гостиницу пришёл художник Василий Сварог. Он набросал моментальные рисунки мёртвого поэта. Судя по характеру наброска, он был сделан непосредственно в момент первичного осмотра или сразу после него, так как на рисунке брюки расстёгнуты и приспущены.
Рисунок Василия Сварога, сделанный им в номере
Новость о смерти Есенина постепенно разлеталась по холодным улицам Ленинграда. Одним из первых о трагедии узнал Всеволод Рождественский. Он сразу поспешил в гостиницу, поднялся на второй этаж и дошёл до конца коридора:
«Дверь есенинского номера была полуоткрыта. Меня поразили полная тишина и отсутствие посторонних. Весть о гибели Есенина ещё не успела облететь город.
Прямо против порога, несколько наискосок, лежало на ковре судорожно вытянутое тело. Правая рука была слегка поднята и окостенела в непривычном изгибе. Распухшее лицо было страшным, – в нём ничто уже не напоминало прежнего Сергея. Только знакомая лёгкая желтизна волос по-прежнему косо закрывала лоб. Одет он был в модные, недавно разглаженные брюки. Щегольской пиджак висел тут же, на спинке стула. И мне особенно бросились в глаза узкие, раздвинутые углом носки лакированных ботинок. На маленьком плюшевом диване, за круглым столиком с графином воды, сидел милиционер в туго подпоясанной шинели и, водя огрызком карандаша по бумаге, писал протокол. Он словно обрадовался нашему прибытию и тотчас же заставил нас подписаться как свидетелей. В этом сухом документе всё было сказано кратко и точно, и от этого бессмысленный факт самоубийства показался ещё более нелепым и страшным.
Обстановка номера поражала холодной, казённой неуютностью. Ни цветов на окне, ни единой книги. Чемодан Есенина, единственная его личная вещь, был раскрыт на одном из соседних стульев. Из него клубком глянцевитых переливающихся змей вылезали модные заграничные галстуки. Я никогда не видел их в таком количестве. В белесоватом свете зимнего дня их ядовитая многоцветность резала глаза неуместной яркостью и пестротой.
В окне мелькал косой летящий снег, и на фоне грязновато-белого неба тёмная глыба Исаакия казалась огромным колоколом, медленно раскачивающимся в холодном тумане».
О случившемся в «Англетере» постепенно узнавало всё больше людей. Телефоны разрывались в издательствах и в квартирах. Подобный звонок услышал и Николай Браун:
«Часов в 11 утра раздался телефонный звонок. Взволнованный голос критика П. Н. Медведева сообщил страшную весть: в номере гостиницы "Англетер" покончил с собой Сергей Есенин. Вместе с Лавренёвым мы поспешили туда.
В номере гостиницы, справа от входной двери, на полу, рядом с диваном, лежал неживой Есенин. Белая шёлковая рубаха была заправлена в брюки, подпоясанные ремнём. Золотистые волосы его были откинуты назад. Одна рука, правая, в приподнятом, скрюченном состоянии находилась у самого горла. Левый рукав рубахи был закатан. На руке были заметны следы надрезов – Есенин не раз писал кровью.
В номере находились, кроме меня и Бориса Лавренёва, критик П. Н. Медведев, поэты – Вольф Эрлих, Вс. Рождественский, Василий Князев, Борис Соловьев, писатель Сергей Семенов, художники И. Бродский и В. Сварог. Позже пришёл Ник. Никитин».
Осматривая номер и следы на теле Есенина, Николай Браун пытался восстановить картину произошедшего здесь ночью:
«Рассказали о том, что, судя по всему, Есенин поставил в левом[64] переднем углу стол, на него столик, стул, дотянулся до изгиба у потолка тонкой трубы парового отопления, зацепил за неё верёвку от чемодана и в решительную минуту оттолкнул из-под ног установленную им опору. Рука, застывшая у горла, свидетельствовала о том, что в какое-то последнее мгновение Есенин пытался освободиться от душившей его петли, но это было уже невозможно. Мы долго выпрямляли застывшую руку, приводя её в обычное положение. На лбу Есенина, у переносицы, были два вдавленных, выжженных следа от тонкой горячей трубы отопления, к которой он, по-видимому, прикоснулся, когда всё было кончено».
После того как был проведён первичный осмотр и составлен акт, тело Есенина кладут на кушетку справа от входа. Теперь дело за фотографом Моисеем Наппельбаумом. Аппарат уже стоял на треноге. Фотограф вставил кассету, после чего накрылся тёмным покрывалом и сделал снимок. В комнате раздался сухой треск, и унылое помещение пятого номера озарила магниевая вспышка…
Пятый номер утром 28 декабря
Устиновы и Эрлих дали письменные показания. Георгий Устинов вспомнил недавние эмоции Есенина о бывшей жене:
«Вспоминал о своей первой жене 3. Райх, с которой он разошёлся ещё в 1919–20 г., о своих детях, которые остались при Райх, показал матерчатую папку – кажется, подарок её Есенину, а на папке внизу мелкими буквами карандашом надпись Райх – что-то о долгой любви. Одного из детей Райх Есенин считал не своим и об этом говорил и возмущался её вероломством и ложью».
Благодаря разорванной фотокарточке и показаниям Устинова мы можем восстановить одну из тревог, пережитых поэтом ночью. Напомню, что Зинаида Райх требовала немалые деньги на содержание детей и грозила судом. Эти обстоятельства не просто тревожили Есенина, а разрушали мир его иллюзий о планах на будущее. У него и так не было денег на квартиру. А претензии Райх он воспринимал, как преграду в достижении его грандиозных целей. Она – враг, как и многие другие. Чувство враждебности мира и ощущение, что именно окружающие виноваты в его бедственном положении, послужили триггером к ночным переживаниям. Одна эмоция цеплялась за другую, и гнев уже было не остановить. В озлобленности на Райх он разорвал фотокарточку сына, так как был убеждён, что Райх нагуляла его от другого мужчины. О том, что Есенин был эмоционально возбуждён, также свидетельствовал валявшийся на полу канделябр. Есенин попросту швырнул его на пол. Это прямо говорит о том, что Есенин находился в возбуждённом состоянии, которое затмило реальное восприятие действительности, и поэт сделал то, что делал в такие моменты всегда. Только на этот раз в момент помрачения сознания никого рядом не оказалось, и всё закончилось летально.
Тело Сергея Есенина в гостинице «Англетер»
Современные исследователи и поклонники поэта, верящие в его убийство, часто задаются одним вопросом: зачем ехать в Ленинград, чтобы там повеситься? Это ведь нелогично. Есенин хотел жить, а это противоречит самоубийству. Это заблуждение и даёт многим людям надежду на его убийство. Они почему-то ищут в его поступках логику. А я, как психолог, много работавший с суицидентами, скажу, что в психологии нету логики. И люди в тревожном состоянии, испытывающие тяжёлые душевные переживания и тяготы, никогда не действуют на основе логики. Всё построено на чувствах, эмоциях, боли, страданиях и стремлении избавиться от этой боли. Есенин действительно любил жизнь. И хотел жить. Очень хотел жить! И планировал начать новую жизнь. Он никогда не планировал самоубиваться. Ни в момент переезда в Ленинград, ни за полчаса до смерти. Но он был очень импульсивным человеком, то есть действовал быстро по первому побуждению, не обдумывая свои действия и их последствия. И его самоубийство случилось именно в состоянии такого импульса. К сожалению, так часто бывает. Единственная загадка, которая для нас есть в этой гибели, это та самая триггерная точка, которая запустила депрессивную реакцию в ту ночь. Все остальные факты и хронология нам досконально известны.
Из воспоминаний Бориса Соловьёва:
«В номере гостиницы было необычайно тихо; если и разговаривали – только шёпотом; возле ушедшего от нас поэта стояли несколько человек; из тех, кого я знал, я видел здесь Вольфа Эрлиха, Бориса Лавренёва, Всеволода Рождественского, Николая Брауна, Илью Садофьева, ещё кое-кого, а потом уже при мне, на пороге появился Николай Никитин в распахнутой шубе, с бледным лицом и словно бы выкаченными и какими-то безумными глазами; упёршись взглядом в застывшее лицо Есенина, он смог выговорить только несколько слов, обращаясь к нему, как к живому:
– Серёжа, что же ты наделал?! – и сразу же замолк».
Николай Браун продолжает:
«Настало время выноса. Я подошёл, взял Есенина под плечи. Волосы рассыпались мне на руки. Бессильно откинулась голова. Вспомнилось: "Запрокинулась и отяжелела золотая моя голова". Одному мне было не под силу. Подошёл Борис Лавренёв. У ног были – В. Эрлих, В. Князев, П. Медведев. Мы вынесли Есенина по узенькой лестнице чёрного хода во двор гостиницы. Там уже стояла продрогшая сгорбленная лошадь, запряжённая в сани.
Дул резкий ветер, падали редкие снежинки. Надо было чем-то укрыть тело Есенина. Борис Лавренёв взбежал по лестнице и принёс из номера гостиницы простыню. Ею укрыли Есенина. В ногах сел Василий Князев. Сел возчик. Лошадь тронулась. Заскрипели по снегу полозья».
В 16:00 тело Сергея Есенина было доставлено в Обуховскую больницу. А уже вечерние газеты 28 декабря сообщили советскому народу о смерти великого поэта. Драма одной личности стала общенациональной трагедией. Люди плакали, никто не хотел верить в случившееся. Знакомые Есенина рассылали письма во все концы Советского союза и сообщали знакомым о случившемся несчастье. Примечательно, что Эдуард Хлысталов, выстраивая теорию заговора, заявлял, что власти сознательно молчали о смерти Есенина двое суток, и лишь вечерние газеты 29 декабря впервые сообщили о смерти. А народ в это время толпами собирался у киосков и ждал газету с этой новостью. Он объяснял это тем, что власти подготавливали всё к инсценировке самоубийства, чтобы народу выдать сфальсифицированную версию. Это ложь, так как сохранились газеты от 28 декабря, где и было сообщено о гибели поэта.
После 16:00 Вольф Эрлих отправляет телеграмму Бениславской:
«Сообщите Наседкиным Сергей умер – Эрлих».
28 декабря о смерти мужа узнаёт и Софья Толстая. Из письма её матери, Ольги Константиновны к Р.А. Кузнецовой:
«28-го я отсутствовала почти весь день, и когда вернулась вечером домой, то была встречена ужасной вестью: без меня кто-то вызывал меня по телефону, но подошла Соня, и ей сообщили об ужасной смерти Есенина. По счастью, тут находилась одна её хорошая подруга <Е.Н. Чеботаревская или Н.Г. Савкина>, которая помогла ей пережить первые минуты. Соня сперва страшно закричала, не хотела верить, стала, как безумная, затем быстро взяла себя в руки и стала собираться в Петербург».