Последний день жизни Сергея Есенина. Последний рассвет. Последние встречи. С этого дня все мелочи жизни для него становятся последними. С самого утра Есенин возбуждён и подозрителен. Видимо, последствия ночного стресса. Именно таким его увидел Вольф Эрлих, который только что пришёл в гостиницу:

«С утра поднялся галдёж.

Есенин, смеясь и ругаясь, рассказывал всем, что его хотели взорвать. Дело было так.

Дворник пошёл греть ванну. Через полчаса вернулся и доложил: "Пожалуйте!"

Есенин пошёл мыться, но вернулся с криком, что его хотели взорвать.

Оказывается, колонку растопили, но воды в ней не было – был закрыт водопровод.

Пришла Устинова.

– Сергунька! Ты с ума сошёл! Почему ты решил, что колонка должна взорваться?

– Тётя Лиза, ты пойми! Печку растопили, а воды нет! Ясно, что колонка взорвётся!

– Ты дурень! В худшем случае она может распаяться.

– Тётя Лиза! Ну что ты, в самом деле, говоришь глупости! Раз воды нет, она обязательно взорвётся! И потом, что ты понимаешь в технике!

– А ты?

– Я знаю!»

В новой жизни Есенина всё равно не покидает чувство, что мир потенциально враждебен, а люди в нём желают ему зла. Он переехал в Ленинград, но внутри ничего не поменялось. Он попросту перевёз свои тревоги из одного места в другое. Первые дни он играл в перемены, но только сейчас реальность начинает его догонять. Елизавета Устинова тоже вспоминает эмоции Есенина:

«27-го я встретила Есенина на площадке без воротничка и без галстука, с мочалкой и с мылом в руках. Он подошёл ко мне растерянно и говорит, что может взорваться ванна: там будто бы в топке много огня, а воды в колонке нет.

Я сказала, что, когда будет всё исправлено, его позовут».

Пока в «Англетере» греется ванна, я хочу немного отвлечься от событий и вновь поговорить о конспирологических теориях.

Если вы откроете любую публикацию об убийстве Есенина, тамошние авторы расскажут вам, что все события в «Англетере» – это ложь современников и спектакль для наивной публики. Так как поэт был зверски убит в результате заговора, то и все воспоминания о последних днях его жизни – сфальсифицированы. Тот же Владимир Паршиков в своём фильме говорил: «Все публиковавшиеся ранее воспоминания – истории придуманные»[60]. В качестве аргументов авторы используют якобы нестыковки в воспоминаниях, которые они тут же относят к фальсификации. По мнению конспирологов, заговорщики слишком торопились, поэтому и оставили массу противоречий. Сами же авторы версий играли в детективов, которые должны раскрыть тайну века и обличить злостных преступников.

На эту тему Виктор Кузнецов написал целую книгу «Тайна гибели Есенина», где обвинил всех мемуаристов в том, что они участвовали в страшном спектакле по убийству поэта, а потом сфальсифицировали воспоминания. Одним из его доводов было описание современниками утра 27 декабря:

«…всерьёз поговорим о ванне. В 5-м, "есенинском", номере её не было. Лгут воспоминатели (о них речь впереди), что утром 27 декабря поэт поднял шум из-за подогреваемого без воды котла и побежал (это на второй-то этаж!) чуть ли не с мочалкой в руках жаловаться сердобольным знакомым»[61].

Итак, по мнению Кузнецова, мемуаристы лгали о принятии Есениным ванны, ибо никакой ванны в номере не было. Кузнецов утверждает, что они торопились с заметанием следов и просчитались. Казалось бы, вот они – ниточки заговора. Теперь я предлагаю своим читателям ненадолго побыть исследователями. Не продолжайте читать дальше, а вернитесь и перечитайте воспоминания Эрлиха и Устиновой о ванне. Потом снова прочтите, в чём их обвиняет Кузнецов.

Нашли нестыковку?

Дело в том, что никто из современников ни слова не написал о наличии ванны в номере. Устинова чётко сообщает: «когда будет всё исправлено, его позовут». Эрлих также указал, что «Дворник пошёл греть ванну. Через полчаса вернулся и доложил: "Пожалуйте!"». То есть ванна где-то в другом месте, куда Есенина позовут, о чём и писали современники. Виктор Кузнецов изначально имел в голове уже сформированную концепцию об убийстве и предателях вокруг Есенина. Он был предвзят к мемуаристам и очень хотел их обличить, поэтому и совершил такую ошибку, а потом громко и пафосно разоблачил сам себя. Сам придумал, сам поверил и сам же опроверг. Самое печальное в этой истории, что почти все сторонники убийства дико предвзяты и необъективны к современникам Есенина и высасывают их злодеяния из пальца. Всё это пишется в статьях, книгах, оттуда эта информация идёт в документальные фильмы и любительские видеоролики на видеохостингах, где авторы строят из себя Пинкертонов. Тот же Кузнецов обвинял Вольфа Эрлиха во всех земных грехах, приписывал ему деяния, которые сам же и сочинял. И он был не одинок в этом.

Например, в статье[62] Николая Астафьева есть масса попыток уличить современников в преступном сговоре. Но если ошибки Кузнецова прямолинейны, то логику Астафьева ещё надо умудриться поискать. Известно, что Есенин называл Елизавету Устинову «тётей Лизой». Такое обращение к себе она упоминает в своих воспоминаниях, а также мы это встречаем у Эрлиха. Но Астафьев считает, что подобное могло быть написано только вследствие заговора:

«И откуда, спрашивается, Эрлих мог знать о такой "домашней" детали, если бы не был знаком с ещё не опубликованными мемуарами Устиновой?»

Спрашивается, а зачем Эрлиху заранее читать воспоминания Устиновой, если он был непосредственным свидетелем всех разговоров. Он всего лишь записал то, что слышал. Астафьев зачем-то очевидный факт превращает в вопрос-загадку и загоняет своего читателя в дебри конспирологии. Вот что происходит, когда автор не исследует тему, а ищет заговоры, в существовании которых уверен изначально, и подобная уверенность приводит его к абсурдным, заведомо ложным измышлениям. То есть сначала в голове формируется версия кровавого убийства, а потом под неё подстраиваются или сочиняются доводы.

Другой аспект – цифры. Авторы детективных версий жадно нападали на современников с обвинениями в подделке, если замечали ошибки в цифрах. Хотя честный и опытный исследователь понимает, что большинство ошибок люди делают именно в цифрах: даты, время и т. д. Согласитесь, трудно спустя месяцы или годы точно вспомнить: в 12 часов была встреча или в 13. Уж простите, но человеческой мозг – штука не идеальная, а очень даже склонна к искажениям, особенно к когнитивным. Всякий военный историк знает, что никогда нельзя строить фактологию на основе воспоминаний ветеранов, так как они очень субъективны. Но для конспиролога подобные мелочи, как красная тряпка для быка. Мельчайшую неточность в датах он использует как железный аргумент своей теории, автоматически обвиняя мемуаристов в сознательной лжи. Это один из базисных механизмов конспирологического мышления. Замечу, что мифотворец не исследует причину, характер ошибки и её влияние на общие события, а сразу считает уликой в преступлении. Хотя сам факт преступления существует только в его голове. Адепты версии убийства стремились записать в противоречия не только ошибки памяти в числительных, но и вообще разное мировосприятие людей. Если вы попросите трёх человек вспомнить об одном событии, то получите три разных текста. Да, они опишут один эпизод, но каждый вспомнит то, что запомнил конкретно он. Детали будут разные.

Однажды я провёл эксперимент с одной моей клиенткой. Мы договорились, что после каждой консультации будем оба писать короткую заметку о прошедшей встрече. Как ни странно, но мы написали разные впечатления. Что-то запомнил я, что-то запомнила она. В итоге у нас было два текста об одном событии, но с разными деталями. Но в статьях адепты убийства часто обвиняют современников в разном описании одного и того же события. Они убеждены, что все обязаны писать слово в слово одно и то же. Если один описывал пальто на стуле, а другой нет, значит, кто-то обязательно лжёт. Если Устинова написала про самовар, а Эрлих нет, значит, воспоминания сфальсифицированы. Забыл написать? Нет. Не посчитал нужным записать? Нет. Ложь! Противоречия! Заговоры! И об этом каждая публикация об убийстве.

Но что вижу я, как специалист? Я анализирую воспоминания современников, которые видели Есенина в Москве перед отъездом в Ленинград. Ведь они очень детально описывали поведение Есенина, его слова, эмоциональное состояние и общее настроение. И у нас есть детальный психологический портрет личности со всеми депрессивными реакциями и эмоциональными недовольствами. Если мы проанализируем воспоминания современников уже в Ленинграде, то они полностью продолжают описывать ту же личность, которую другие видели в Москве. Тот же тип поведения, те же оправдания и заверения, что бросит пить, те же жалобы на жизнь, те же реакции. То есть мы увидим типичный для Есенина набор поведенческих паттернов. И я, как специалист, вижу, что и москвичи, и ленинградцы описывали одну и ту же личность с идентичным набором психических свойств. Если бы, как нас уверяют адепты убийства, Есенин не жил в «Англетере», а все воспоминания были придуманы, то мы бы сразу заметили это в описании поведения. Подделать подобное невозможно. Такое можно написать, только если ты видишь и слышишь человека, а потом переносишь свои впечатления на бумагу. Так что, воспоминания современников о последних днях жизни поэта в «Англетере» – подлинные. Зато мы лишний раз убедились в некомпетентности адептов убийства.

Вернёмся к нашему исследованию.

Пока самовар греется к завтраку, Есенин вновь хочет привлечь к себе внимание. Он показывает друзьям написанное кровью стихотворение. Весь показ он предваряет небольшой тирадой про чернила, отсутствие которых заставило его разрезать руку. Тем самым он как бы повышает ценность написанного шедевра и, следовательно, создаёт почву для будущей реакции. Ему кажется, что сейчас все умрут от восторга от его гения и восхитятся его самоотверженностью. Для него очень важно услышать положительную оценку, так как это подпитает его внутреннее убеждение в собственной значимости. А может, ещё и заботу проявят о его порезах. Но реакция совсем иная. Из воспоминаний Вольфа Эрлиха:

«Поднялась буча. В первый раз видел Устинову сердитой. Кончили они так:

– Сергунька! Говорю тебе в последний раз: если повторится ещё раз такая штука, мы больше не знакомы.

– Тётя Лиза! А я тебе говорю, что, если у меня не будет чернил, я ещё раз разрежу руку. Что я, бухгалтер, что ли, чтобы откладывать на завтра!

– Чернила будут. Но если тебе ещё раз взбредёт в голову писать по ночам, а чернила к тому времени высохнут, можешь подождать до утра! Ничего с тобой не случится!

На этом поладили. Сергей нагибается к столу, вырывает из блокнота листок, показывает издали: стихи. Затем говорит, складывая листок вчетверо и кладя мне в карман пиджака: "Это тебе. Я ещё тебе не писал ведь? Правда… и ты мне тоже не писал!"

Устинова хочет прочитать. Я тоже. Тяну руку в карман.

– Нет, ты подожди! Останешься один – прочитаешь. Не к спеху ведь!»

Сам того не желая, Эрлих в деталях описывает истероидные повадки Есенина. Ему хочется быть в центре внимания и ради этого он идёт на хитрую уловку: не к спеху, потом прочтёшь. На самом деле это типичная провокация с целью получить обратный эффект и ещё больше подогреть интерес человека к прочтению. Собеседник начнёт сопротивляться, захочет прочесть сейчас, но истероид всё равно продолжит играть в скромнягу, хотя внутри будет трепетать и ждать, что тот сейчас же прочтёт. И в этот момент спора он получит удовлетворение. А когда его шедевр прочтут, то он испытает истинное блаженство. Для истероида внимание сродни наркотику, который подпитывает его и удерживает в эмоциональном равновесии. Отсутствие внимания или неоправданные ожидания приводят к стрессу, самообвиняющим мыслям, а дальше уже известные вам защитные реакции.

Но всю эту ситуацию разбавляют пришедшие Устинов с Ушаковым. Друзья разговаривают много и весело. Атмосфера выглядит благоприятной. Настроение Есенина улучшается, так как вокруг него много народу. Он шутливо бранится с Устиновой, которая заставляет его есть. Во всей этой суете Эрлих совсем забывает про лежащий в его кармане стих. Когда он его прочтёт, будет слишком поздно. Впоследствии Устинов вспомнит, что, не забудь они про листок, никто не оставил бы Есенина предстоящей ночью одного.

После завтрака Есенин составляет доверенность на имя Эрлиха. Из Москвы вот-вот должны прийти 640 есенинских рублей, отправленных на имя и адрес Эрлиха. Чтобы их получить, нужно заверить подпись. За этим Эрлих отправляется к Фроману. Из номера уходят и все остальные. Есенин остаётся один и засыпает, ведь он почти не спал ночью. Просыпается он уже в подавленном эмоциональном состоянии. От былого возбуждения не осталось и следа. Вспоминает Георгий Устинов:

«Весь этот самый последний день Есенин был для меня мучительно тяжёл. Наедине с ним было нестерпимо оставаться, но и как-то нельзя было оставить одного, чтобы не нанести обиды. Я пришёл к нему днём. Есенин спал при спущенных шторах. Увидев меня, он поднялся с кушетки, пересел ко мне на колени, как мальчик, и долго сидел так, обняв меня одною рукой за шею. Он жаловался на неудачно складывающуюся жизнь. Он был совершенно трезв».

Стоит отметить один немаловажный факт. Позже, давая показания, Устинов отметит, что в последние дни Есенин неоднократно жаловался на Зинаиду Райх. Называл её вероломной и лживой. Обвинял в изменах и повторял, что Костя – не его сын. Есенин очень сильно переживает по этому поводу. Но в его случае это искажённое переживание – оно не критичное, а направлено вовне. Осуждая Райх, Есенин как бы выводит себя из-под ответственности за проблемные отношения и за своих детей. Так он формирует компенсаторное поведение, что его предают и обманывают, что окружающий мир враждебен и мешает ему жить. Я попрошу читателя запомнить данные переживания, так как они вновь будут беспокоить Есенина предстоящей ночью.

Георгий Устинов продолжает:

«Потом в комнату пришли. Есенин пересел на стул, читал стихи, – и опять – "Чёрного человека". Тяжесть не проходила, а как-то усиливалась, усиливалась до того, что уже было трудно её выносить».

Из воспоминаний Ушакова:

«Почти каждому из посетивших его поэтов и писателей он читал свои последние неизданные ещё стихотворения. При этом характерно, что, начиная с нежно лирических стихов, он всегда кончал стихотворениями, дышащими ужасом кошмаров, тяжёлыми душевными переживаниями».

Чтение стихов сменяется задушевными беседами в большой компании. В номер то и дело приходят новые люди. Забегает и Корней Чуковский. Он собирает ответы на свою анкету о Некрасове. Есенин соглашается всё заполнить и просит вернуться завтра. Приходит Лазарь Берман, но видит Есенина вновь спящим на кушетке и уходит, обещая вернуться завтра. Устинова вспоминает:

«Я была не всё время у него, то выходила, то снова приходила. Вечером Есенин заснул на кушетке. За ужином Есенин ел только кости и уверял, что только в гусиных костях есть вкус. Все смеялись».

Эрлих вспоминает, что около 18 часов Устинов ушёл к себе в номер «соснуть часика на два». Сам Устинов не указывает время, но вспоминает:

«Прощаясь со мной, он спросил меня:

– Ты, конечно, зайдёшь ко мне?

– Конечно.

– Обязательно заходи, только поскорее! Скажи, чтобы меня пускали к тебе по утрам…

В этот вечер зайти к нему мне не пришлось. Около девяти пришёл ко мне писатель Сергей Семёнов, с которым мы просидели часов до 12 ночи».

Далее продолжает Вольф Эрлих:

«Остались втроём: Сергей, Ушаков и я.

Часов в 8 и я поднялся уходить. Ночевать я решил дома, во-первых, потому, что рано утром (по просьбе Сергея) я должен был зайти на почту, во-вторых, по утрам я ходил к врачу. И то и другое рядом с моей квартирой. Простились».