В субботу, 26 декабря, эмоциональное состояние Есенина начинает постепенно меняться. Современники впервые фиксируют у него пессимистичные настроения. Тот же Дмитрий Ушаков в первый день видел жизнерадостного Есенина, но теперь замечает сомнения:

«…невольно припоминаются некоторые его слова и действия, в которых всё время упорно сквозила какая-то раздвоенность, неуверенность в себе, скрытое душевное страдание. Такое же впечатление произвёл он на многих, наблюдавших его в последние дни».

Эти же настроения видит и Вольф Эрлих:

«Разговоры были одни и те же: квартира, журнал, смерть. Время от времени Есенин умудрялся понемногу доставать пиво, но редко и скудно: праздники, всё закрыто. Кроме того, и денег у него было немного. А к субботе и вовсе не осталось».

Сомнения и неуверенность постепенно вторгаются в его планы. И снова алкоголь. Даже в праздники, когда магазины закрыты, он всё равно достаёт выпивку. Потому что не может остановиться. Мои оппоненты возразят, что он сам говорил, будто это только в праздники, а после за работу. Нет! Это самообман. Мы можем вспомнить, к чему привело месячное воздержание в больнице, где он тоже обещал не пить. Сбежав, Есенин первым же делом запил. Это зависимость, с которой он не может совладать. И в один день с ней нельзя справиться. Она одновременно и губитель, и спаситель. Ему слишком тяжело. А алкоголь помогает унять боль и как-то взбодриться. Именно об этом он заводит разговор с Елизаветой Устиновой:

«– Серёжа, почему ты пьёшь? Ведь раньше меньше пил? – спрашивала я.

– Ах, тётя, если бы ты знала, как я прожил эти годы! Мне теперь так скучно!

– Ну а твоё творчество?

– Скучное творчество! – Он остановился, улыбаясь смущённо, почти виновато. – Никого и ничего мне не надо – не хочу! Шампанское, вот, веселит, бодрит. Всех тогда люблю и… себя! Жизнь штука дешевая, но необходимая. Я ведь "божья дудка".

Я попросила объяснить, что значит "божья дудка".

Есенин сказал:

– Это когда человек тратит из своей сокровищницы и не пополняет. Пополнять ему нечем и неинтересно. И я такой же.

Он смеялся с горькой складочкой около губ».

В субботу также происходит один немаловажный эпизод. Выяснилось, что Есенин кого-то опасается. И этот кто-то может за ним приехать из Москвы. Из воспоминаний Елизаветы Устиновой:

«Меня, помню, поразил один поступок Есенина: он вдруг запретил портье пускать кого бы то ни было к нему, а нам объяснил, что так ему надо для того, чтобы из Москвы не могли за ним следить».

Кто же мог за ним следить?

Именно отсюда тянутся версии многих конспирологов от убийства. Вместо того чтобы внимательно исследовать жизнь поэта, скрупулёзно копаться в материалах, они самовольно трактовали слово «следить», как преследование ОГПУ. Отсюда и начинались детективные сюжеты про злобных чекистов, которые пробрались в «Англетер» и убили поэта. Вообще, почему-то все авторы от убийства всюду суют именно чекистов. Хотя с тем же успехом можно приплести инопланетян – уровень аргументации будет тот же. Как я уже писал, все адепты убийства очень плохо знают биографию Есенина, а ещё хуже хронологию событий в этой биографии. Им важнее копаться в своих детективных абстракциях, поэтому истинные факты проходят мимо них. Но что происходило в реальности?

Когда Есенин пренебрёг лечением в клинике и сбежал, терпение некоторых близких по-настоящему лопнуло. Ведь они так долго выбивали эту возможность, чтобы спасти его. Ему грозит суд по уголовному делу и развод с женой, а он вновь ведёт себя, как безответственный ребёнок: играется в новую жизнь и убегает. В заговоре по его спасению участвовала почти вся литературная Москва. В клубах и ресторанах велели не подавать вина, чтоб не напивался. В Госиздате не выдавали денег, если был пьяный, а то спустит всё на выпивку. Даже Дзержинского попросили отправить с ним в санаторий надёжных сотрудников ОГПУ, чтобы не давали пить. Оставалось только Господу Богу бросить все дела и лично заняться Есениным. Всё это делалось, чтобы оградить поэта от возможных последствий, которые могли наступить из-за его пьяных выходок. Тюрьма – дело нешуточное.

А как эту ситуацию видел сам Есенин?

Его самоидеализация не позволяла критично оценить себя и своё поведение. В его мироощущении нездоровым был весь окружающий мир, а он – великий гений, окружённый завистниками. Заботу извне он воспринимал, как навязчивое внедрение в его жизнь. Недаром он жаловался Евдокимову, что ему все мешают и надоедают с лечением. Вечно открытая дверь в клинике, толпы снующих больных и врачей. Есенин чувствовал себя, как в зоопарке. Душно и неудобно. Свободы хочется. И новой жизни. Вот он и сбежал.

В тот же день, когда Есенин сбежал из клиники, об этом узнала Анна Берзинь. Она позвонила Воронскому и предложила взять поэта под опеку, чтобы лечить принудительно. Воронский обещал поговорить с юристом и подготовить все бумаги для прокурора. Это означало, что популярный в стране поэт будет принудительно помещён в больницу без права её покинуть. Анна Берзинь совершала это из самых добрых побуждений. Она видела, во что Есенина превращает алкоголь, как он бил жену, как покушался на свою жизнь и задирал окружающих людей. Испытывая к нему определённые чувства, она стремилась вытащить Есенина из смертельной опасности, используя любой шанс. Слова доктора Аронсона лишь усилили её убеждение в собственной миссии. На кону не только жизнь и здоровье Есенина, но и его гражданская свобода. Его больше года предупреждали о последствиях пьянства, но он отмахивался, а потом он нарвался на дипкупьера Рога и стал обвиняемым по уголовному делу. Чтобы окончательно предотвратить все будущие скандалы и спасти Есенина от дальнейших бед, Анна Берзинь и организовала столь радикальную кампанию.

Когда Есенин уехал в Ленинград, Анна Берзинь отправилась за ним следом. По приезде она звонила Марии Шкапской, но та сказала, что помочь не сможет. Берзинь звонила другим приятелям поэта, но никого не было дома. Наконец, Николай Никитин снял трубку:

«Помню, как в рождественский сочельник (тогда праздновали Рождество) кто-то мне позвонил, спрашивая – не у меня ли Есенин, ведь он приехал… Я ответил, что не знаю о его приезде. После этого два дня звонили, а я искал его, где только мог».

Никитин подключается к поискам Есенина в Ленинграде. Берзинь уверена, что он у кого-то из друзей. Но разве можно найти его в огромном городе? Иголку в стоге сена и то проще отыскать. Она ищет его два дня, но не находит и 26 декабря возвращается в Москву. В поисках Есенина участвует и Матвей Ройзман. Он посылает в Ленинград телеграмму:

«…Я дал Владимиру Ричиотти телеграмму, прося ни на минуту не оставлять Есенина одного. Увы! Телеграмма вернулась обратно с пометкой: “Адресат выбыл”».

Вот какие драматичные события происходят, пока Есенин живёт в «Англетере». Вероятнее всего, ещё в Москве он узнал, что его хотят взять под опеку и принудительно лечить. Узнал от Ройзмана о приходе Аронсона, узнал от других о том, что его ищут по всей Москве. А когда понял, что во главе заговора стоит Берзинь, то не сдержался в беседе с Тарасовым-Родионовым:

«Если бы ты знал, сколько зла она мне сделала, потому что она – дура. – И замолчал, очевидно, не желая что-то договаривать».

Вот какая «слежка» так беспокоила поэта. Но согласитесь, версия с чекистами и преследованиями выглядит куда интереснее.