Но и успокоиться они не могли, не в их это было натуре. Безобидное озорство сменилось политическим брожением. Здесь профессор совсем терялся: политика оставалась для него тёмным лесом. Так что они оставались верны себе, но и он не менялся - поздновато было ему... Так и упорствовали они: ученики в ожидании выпуска, он - пенсии. Когда он стал их классным руководителем, ему на голову свалилась самая крупная неприятность из возможных: его ученики «оскорбили основы государственного строя Королевства Сербии», как гласило предписание Министерства народного просвещения, требовавшее строжайшего расследования. Министерство требовало выявить всех участвовавших в театральных беспорядках, где они самовольно и вопреки полиции орали: «Да здравствует народ!»

«Разве театральная постановка - основа государственного строя Сербии?» - спрашивал тогда профессор Коста Вуич у директора школы Светозара Милосавлевича.

«Ради бога, коллега, хоть вы не начинайте! И так непонятно, как нам выкарабкаться из этой истории», - ответил директор, явно не желавший принимать строгие меры. - «Вам хорошо, вы-то вне политики».

«Я не вне политики, я против политики как таковой», - отвечал профессор.

Он отлично помнил день, который ученики с гордостью назвали «Днём величайшей студенческой демонстрации XIX века». Затеяли её студенты университета, но втянули и гимназистов, с которыми делили здание. Более того, выставили младших в первые ряды, так, что не заметить их было невозможно. Заговор зрел несколько дней и в школе ощущалось приближение бури.

«Пойдёте сегодня на «Рабагаса», господин профессор?» — спрашивал Драгомир Янкович, чья театральная лихорадка давно уже переросла в манию. - «Сам министр Джорджевич перевёл Сарду для нашей сцены!». Профессор ответил, что никогда не посещает премьеры. Он ходит смотреть пьесу, а не чтобы его рассматривали другие. Но ученики лукаво намекнули, что дальнейших показов «Рабагаса» может и не произойти. Негодяи всё уже подготовили. Так и вышло, даже премьеру, и ту не смогли довести до конца.

Представление было сорвано студенческой демонстрацией против «королевского репертуара». Ученики истолковали сардовскую сатиру как издевательство над свободой и прославление тирании. Спектакль захлебнулся в свисте, криках и грохоте трещоток. В ответ на сцену высыпали жандармы, на что и рассчитывали зачинщики. По моде того времени, они явились в театр с тростями, и на выходе трости превратились в оружие. Замысел студентов состоял в том, чтобы запустить в зал гимназистов, а самим засесть у котлована памятника князю Михаилу и оттуда засыпать жандармов градом камней. Особенно усердствовал некий студент по имени Бранислав Нушич⁷.

Несколько дней подряд профессор Вуич вместе с директором Милосавлевичем и полицейским чиновником допрашивал учеников Первой мужской гимназии, класс за классом. Директор настоял на том, чтобы вопросы задавал именно Вуич как лицо аполитичное и, следовательно, беспристрастное. Так и поступили. Профессор задавал вопросы таким образом, чтобы в них уже содержались нужные ответы.

«Так значит, на спектакле ты не был?» — и если какой-нибудь упрямец настаивал на своём, профессор ловко подсовывал ему спасительную соломинку:

«Но в беспорядках не участвовал, верно?» - вследствие чего ученики отделались парой обычных школьных взысканий.

А вот директору Светозару Милосавлевичу повезло меньше. В газете "Видело" утверждалось, что директор злонамеренно субсидировал ученикам покупку билетов. В результате, он был смещён с должности лично переводчиком «Рабагаса». Доктор Владиан Джорджевич воспринял скандал как двойное оскорбление себя, как министра и литератора.

«Никогда ещё театр не видел такого нашествия гимназистов, как на «Рабагасе», и совершенно ясно, что они пришли освистать не пьесу, а сами устои нашего государства! Они осквернили подножие памятника князю-мученику, благодаря которому этот театр был возведён! И я здесь для того, чтобы подобное никогда не повторилось», - такими словами встретил учительский совет новый директор Первой мужской гимназии Джуро Козарац.

«И прошу оставить при себе эти улыбочки, коллеги, вы же не юмористическую газетку "Чосу" читаете. Кстати, её больше не существует, главный редактор Владимир Милоевич арестован за подстрекательство».

Каждая встреча с Козарцем отзывалась в памяти Вуича воспоминанием об этой речи. Директор, тщательно зачёсывавший волосы и бороду на пробор, с той же неестественной педантичностью делил учеников на «благонадёжных» и «закоренелых». И если с коллегами (от которых ему то и дело приходилось защищать свой класс) Вуич ещё находил общий язык, то оправдываться перед чинушей он считал для себя унизительным.

Взгляд профессора остановился на лодке, где Яков Проданович с жаром доказывал что-то Милораду Митровичу. Нового соратника для мировой революции вербует, — не без иронии подумал профессор. Он вспомнил, как защищал Продановича, заявившего на уроке географии, что «и грязь - тоже сербская земля». Вот уж действительно, что на уме, то и на языке. Учитель географии профессор Карич обиделся, решив, что это намёк на его книгу «Сербская земля».

Заступался он за него и перед профессором сербской истории Антоновичем, которого Яков с невинным видом спросил:

«А что, разве наша история — это только история князей и королей?» - и, не дав ошеломлённому Антоновичу опомнился, продолжил. - «Профессор, а что мы знаем о простых безымянных сербах под властью этих правителей?»

«К чему это возмутительный вопрос, Проданович?» — вспылил Антонович.

«Да так, любопытно», — невозмутимо ответил ученик, от чего Антонович побагровел ещё сильнее. — «Просто хотелось бы узнать о сербах, чьими руками построены наши прекрасные монастыри. О тех, кто добывал камни для Сопочан... Подавал вино на Косовской вечере...» — но закончить ему не дали, выгнали из класса и вынесли выговор.

«Недоразумения» Якова Продановича с преподавателями происходили постоянно. Особенно запомнился конфликт с профессором общей истории Зечевичем, занявшим место их любимого учителя Ивана Джаю. Того самого Джаю, который вместе с Андрой Николичем был арестован после Тимокского бунта 1883 года и в кандалах отправлен на суд в Заечар. И, хотя их обоих там и оправдали, но вернуться к преподаванию Джае уже не позволили.

Зечевич же превратился в громоотвод ученической ненависти. Они винили его за то, что он не был ни арестован, ни уволен. И он раздражался на любое отступление от школьной программы. А когда Проданович заявил, что история — это не просто сборник дат, Зечевич немедленно выгнал его и потребовал наказания.

«Что же тогда для тебя история?», - позже спросил Вуич.

«Бесконечная жажда власти одних и бесправие других», — ответил ученик.

Несмотря на все уговоры Вуича, извиниться перед Зечевичем Проданович отказался:

«Богдан Попович, старший брат Павле, ещё в прошлом поколении разоблачил «Всеобщую историю» Зечевича. Он слабо разбирается в собственном предмете. А уж когда он называет династию Ваза «васичами» а „Фауста“ переводит просто как „Поэма“», так это вообще смехотворно».

«Прости, Проданович, но должен тебя наказать. О профессорах так не говорят», — сказал Вуич. Получилось двусмысленно, то ли «жаль, что вынужден тебя наказать», то ли «я всё понимаю, но ты уж поаккуратней». Профессор и сам не понял, что он имел в виду.

Профессор Коста Вуич всегда балансировал на тонкой грани между учительским долгом и ученической любовью. Ему приходилось уговаривать коллег, подыскивая доводы, оправдывающие в их глазах проступки его подопечных. Одновременно, он пытался объяснить воспитанникам необходимость соблюдать некоторые границы и осознавать последствия своих поступков. Всю жизнь он сторонился политики, не подозревая, что его классное руководство превратится в настоящую дипломатическую миссию. С Продановичем же ему приходилось особенно непросто.

«Помилуй, Проданович, неужели ты и правда хочешь перевернуть мир?»

«Изо всех сил стараюсь, господин профессор», - невозмутимо отвечал ученик.

«Но ведь чем серьёзней задача, тем обидней поражение…», — в голосе Вуича звучало почти одобрение. — «Разве это, помилуй, не так?»

«А вы, господин профессор, считаете, что мир невозможно изменить? Звучит так, будто вы уже пробовали это сделать...»

Проданович, сам того не зная, разбередил его старую, давно зарубцевавшуюся рану. В 1848 году молодой Коста Вуич вместе с Бранко Радичевичем вынашивали планы преобразования мира, ради чего Бранко и приезжал к нему в Земун и Белград. Свою мечту Радичевич унёс в могилу, а профессор Вуич похоронил её в глубине души. Он перестал вести с Продановичем эти давно чуждые ему разговоры и просто назначил его вечным дежурным по классу.

Пока профессор размышлял, как это Яков умудряется безошибочно находить для каждого преподавателя именно те слова, которые взбесят его сильнее, сам Проданович, ритмично работая вёслами, излагал Милораду Митровичу свои взгляды на философские воззрения профессора латыни Миты Живковича. Тот слыл в учительских кругах изрядным литератором, но Проданович не мог простить ему молчания при роспуске ученического общества «Надежда», чьим последним секретарём он был.

«Слушай, Мича, а ты читал новые рассказы профессора Живковича? Думаю, нет».

«Нет, не успел ещё. А что, стоит? Старые мне не понравились».

Митрович смотрел вперёд, на лодку, где мелькал один из самых нарядных зонтов.

«Новые такие же, не смог ни одного до конца дочитать. Не зря Живкович любит повторять слова Фихте: „Знание должно вести к действию“, ведь именно так и получилось с его рассказами. Раз знание дрянь, то и произведения тем более! Преподаёт мёртвый язык и создаёт мёртвую литературу!»

Яша Проданович разошёлся не на шутку, а Митрович слушал его, уставившись на зонт и девушку под ним:

«Васа Пелагич прав, философские течения столь же разнообразны, как и человеческие судьбы. Одни ведут к подлинному общественному возрождению, другие в научные и псевдонаучные дебри. Пока страна всё глубже тонет в чиновничьем болоте, а всё созданное народом разворовывается, наш Живкович сочиняет свои путаные рассказики. А когда служака Козарац разогнал „Надежду“ как угрозу чиновничьему порядку, Живкович не сказал ни слова. Позволил наказать Михайло за обсуждение „Наны“ Золя. Преподаёт литературу, так мог бы хотя бы за Золя вступиться... Васа Пелагич прав, да кто его послушает? Вот кто должен учить новые поколения, а не этот Живкович. Взять хотя бы его последнее предложение: запретить в канцеляриях и салонах любую мебель, кроме сделанной из отечественной древесины! Что скажешь?»

«Да, да, все верно», — одобрил Митрович, не отрывая взгляда от зонтика. Глаза его блестели, то ли от солнца, то ли от воды, а может этот блеск придавала им та, на кого они были направлены.

«Верно, а что толку? Загляни в любой кабинет— везде кушетки да кресла. А нам необходим труд, а не барское валяние в мягких креслах. Посмотри хотя бы на кабинет Козарца — сразу видно, какой он важный чиновник. Из кресла одна голова торчит... Эй, ты меня вообще слушаешь?»

А Милорад Митрович, честно говоря, и не слушал. Но вовсе не потому, что был глух к политике. Ведь это именно он, когда они спускались к Саве, и начал этот разговор, который Проданович готов был вести до вечера, пока что-то неожиданное его не отвлечёт. Начал он с вопроса:

«Яша, а ты читал, что в Берлине в будущем году состоится конгресс слепых? Как думаешь, пошлёт наше правительство туда представителя?»

Яша тут же загорелся идеей написать издевательскую заметку в газеты. Потом перешёл к другим насущным темам. Горячность Продановича была столь заразительной, что под её влиянием у Митровича появилось желание писать политические эпиграммы. Он публиковал их в новосадском «Стармале» под псевдонимом, который безуспешно пытался раскрыть сам министр внутренних дел Димитрие Маринкович. Редактор Абуказем предупреждал его, чтобы он был осторожен и случайно не выдал себя. Министр даже приказал просматривать всю белградскую почту, отправляемую в Нови-Сад — впустую, потому что эпиграммы Митровича отправлял из Земуна Михайло Петрович.

Но сейчас Митрович не слушал Продановича, потому что мысли его были прикованы к девушке, сидевшей под роскошным зонтом джумрукского шёлка, с длинными шёлковыми кистями и рукоятью из резной слоновой кости. Такой зонт был бы достоин насмешки над щегольством его хозяйки, если бы не находился в руках Мирьяны Маринкович. Только этого не хватало, влюбиться в дочку министра Маринковича. Скрывающийся под псевдонимом подпольщик и дочка министра... Злая шутка Амура, — подумал Митрович, - или проделки мелкого проказника Леля, славянского бога любви.

«Так ты меня слушаешь?»

«Продолжай, я весь внимание».

«Чудеснейший денёк, не правда ли, господин Вуич?» — раздалось от купальни. Таможенный чиновник Миодраг Калевич, застёгнутый на все пуговицы до самого горла, вышагивал чинно и прямо, вбивая себя в землю с каждым шагом.

«А вам, господин Калевич, не слишком жарко?» — поинтересовался профессор.

«Ничуть, господин Вуич. А вот в реке сейчас жарковато».

Летом Калевич имел обыкновение прогуливаться вдоль пляжа, наблюдая за купающимися, тогда как сам предпочитал окунаться в ледяную воду в середине зимы, и тогда все те люди, которых он сейчас разглядывал, толпились на обледеневшем берегу, чтобы поглазеть на него.

Миодраг Калевич был не прочь продолжить беседу с профессором Вуичем, но тут подошли «ни по чести» Бранислав Раич и «ни по совести» Василий Симич с черешней, и поглощённый ею профессор сразу утратил интерес к разговору. Черешню принёс «ни по чести» Бранислав, тогда как «ни по совести» Василий притащил увесистый, но тщательно обточенный камень. Увлечённый лакомством профессор этого не заметил:

«Фрукты надлежит вкушать после трапезы, дабы оная благороднейшим образом усвоилась», — пробормотал он, уплетая черешню. Поэтому профессор Вуич едва ли обратил внимание на то, как Бранислав с Василием, к которым присоединились Петкович и Кузманович, принялись соревноваться, кто дальше закинет этот камень. Вернее, краешком глаза он их заметил, но не удостоил вниманием. Камень удобно ложился в ладонь и летел всё дальше и дальше, к восторгу метальщиков. Когда Симич запустил его дальше всех, камень с глухим стуком шмякнулся в песок прямо перед задумавшимся Йованом Цвийичем.