Там его с нетерпением уже поджидали выпускники. Все, за исключением уткнувшегося в книжку Цвийича, в купальных костюмах – чем их нетерпение и объяснялось. Они ждали профессора, чтобы побыстрей сдать ему собранные Поповичем описания реки у Гёте и, наконец, предаться блаженству Летней купальни. Где из-под разноцветных зонтиков строили им глазки девушки… Зонтики эти были гордостью первой сербской зонтичной фабрики и её владельца Моше Аврама Маца, считавшего, что идущий по улице человек без нижнего белья незаметен, а вот без зонтика - это уже как-то странновато. Выпускники ждали профессора, собравшись у раскладного шезлонга. Этот шезлонг, ещё до обеда, притащили на Саву «Ни-по-чести» Бранислав и «Ни-по-совести» Василий. Теперь же в нем, пока профессора не было, валял дурака Михайло Петрович.
Выпускники в ожидании профессора вовсе не скучали и даже не сразу заметили его появление. Они столпились вокруг Михайло, который, едва сдерживая смех, зачитывал из тетрадки, что-то, вызывающее взрывы хохота. Того самого безудержного смеха, свойственного юности... Профессор Вуич незаметно, не прерывая чтеца, остановился послушать.
«Некролог6», — с трагическим придыханием декламировал Михайло, имитируя скорбь. — «Моя незабвенная Кристина отошла в мир иной 3-го числа сего месяца на 34-м (то ли 36-м) году жизни и была предана земле. Благодарю землю-матушку, принявшую мою Кристину. А также доктора Раича, сделавшего всё возможное для её спасения, а за то, что, всё-таки, спасти её не смог — отдельная благодарность. Особую же признательность выражаю госпоже Милеве, вдове, находившейся в моём доме во время болезни Кристины. Благодарю госпожу Милеву, вдову, за то, что она ухаживала как за моей Кристиной, так и за мной, облегчая наши страдания. А что же касается слухов обо мне и госпоже Милеве, вдове, то сейчас не время давать объяснения, но, когда истечёт положенный год траура, тут-то всё и прояснится. А пока, как говорится, «тише едешь - дальше будешь». Скорбящий Кристифор Гайич, местный обыватель».
«Откуда это?» — спросил Негослав Велизарич. — «Сам, что ли, выдумал?»
«Не-а», — ответил Петрович, раскачиваясь в шезлонге, - «из «Белградских новостей» вырезка».
«Эх, Мика, жаль, нельзя вклеить в твою тетрадку тот знаменитый ответ Велизарича на литературе: «мы не знаем, существовал ли Гомер на самом деле, но доподлинно известно, что он был слеп». Была б жемчужина коллекции», — заметил Милутин К. Драгутинович.
«Да ты чего прицепился-то? Имею полное право сомневаться. Тот же Гёте, например - пол-Европы спорит за право называться его родиной. А что до коллекции, так твоё: «родился лошадью - лошадью и помрёшь» любую коллекцию украсит. Такое не забудешь".
«Что, кстати, с философской точки зрения безупречно, — отмахнулся Драгутинович. - Так что наслаждайтесь моей гениальностью».
«Хватит уже! Читай дальше, Мика, пока эти двое не подрались», — прервал назревающую ссору Милорад Митрович. – «Оставьте дурацкую лошадь в покое».
«Типографии Перы Стояновича требуются две девушки для нагибания».
Выпускники захихикали. Воодушевлённый успехом, Петрович перевернул страницу:
«Вакансии. Требуются несколько трудолюбивых молодых белошвеек. Предпочтительно с опытом работы в нижнем белье. Первая бельевая фабрика 'Мастерица'.»
«В одной французской газете я нашёл объявление, где пациент благодарит медсестёр за то, что они согревали его своим теплом», — поделился Драгомир Янкович.
«Ну, здравствуйте. Или, как там - 'бонжур'», — подколол его Митрович.
«Французский, между прочим — язык дипломатии», — обиженно пробурчал Янкович.
«Ну, так сочини ноту протеста», — сказал Живан Гашич.
«Простите, господин профессор», — Йован Цвийич, увлечённый чтением, наткнулся на Вуича. - «Я увлёкся «Лекциями по естественной истории» Хаксли».
«Не беспокойся, Цвийич. Прощал я тебе и менее безобидные вещи», — профессор Вуич и так-то был человеком добродушным, а уж после обеда тем более. - «Признайся-ка, Цвийич, те окаменелости, за которые тебя превозносит профессор зоологии Милькович — ты их тоже так же нашёл, случайно наткнувшись?»
«Экземпляры из Кличевца я действительно обнаружил случайно», — с неподдельным энтузиазмом объяснил Цвийич. - «А вот в Рожне уже специально искал, методично разбивая сланцевую породу».
«Постой-ка, Цвийич, это ведь книга на английском, помилуй? Немецкий у тебя неплохой, и по французскому пятёрка. Не понимаю, почему для выпускного экзамена ты выбрал не французский, но это твоё дело. А тут ещё и английский... Неужели ты читаешь и на английском?» - профессор Вуич был приятно удивлён. Он вообще не умел скрывать удивления, а когда оно было приятным - и подавно.
«Учил два года по методике Николича, используя грамматику Ротвелла и сравнивая английскую Библию с сербским переводом. Потом по 'Истории цивилизации' Бекли», - Цвийичу уже не терпелось вернуться к "Лекциям по естественной истории".
«Самостоятельно?» - профессор Вуич подумал, что его оценка Цвийича была явно более верной, чем у директора Козарца. - «Весьма похвально, помилуй. А с неправильными глаголами как разобрался?»
«Я развесил их на стенах, чтобы они всегда были перед глазами и быстрей запоминались», — подробно рассказывал Цвийич, понимая, что это единственный способ избежать дальнейших расспросов. И это сработало.
«Хорошо, Цвийич, садись!» - выпускники разразились дружным смехом, да и сам профессор рассмеялся. - «Ладно, Цвийич, не надо садиться, конечно. Ты славный малый, не то, что эти бездельники, которым бы только похихикать... Не убирай, Петрович, дай и мне взглянуть, над чем вы там веселились. Вас, помилуйте, от самого Джумурка слышно...»
«Это моя коллекция газетных объявлений», - пояснил Михайло, - «я их вырезаю и подклеиваю в тетрадку. А когда-нибудь потом переплету и получится книга, что-то вроде описания нравов времени в объявлениях. Если, конечно, нравы не изменятся, что вряд ли. Так что к вашим годам, господин профессор, у меня будет уже несколько таких томов. «Полу-мудрости века сего», так я их назову», - Михайло протянул тетрадку профессору.
Перед тем, как устроиться в шезлонге, профессор Вуич, по своему обыкновению, разулся. Эта его манера разуваться перед отдыхом была известна всем, как одна из его знаменитых привычек, которых он придерживался при любых обстоятельствах. Однажды, отправляясь в Вену в спальном вагоне, он снял ботинки ещё на земунском перроне. Михайло Петрович, провожавший его, забрал профессорские ботинки в Белград, а потом, встречая профессора, поставил их на то же место.
«Объявление: «между Славией и Калемегданом утерян рояль. Нашедшего просят доставить на Чубур мяснику Милошу Джорджевичу, за вознаграждение», - профессор отложил проверку выпускных сочинений про реки и с интересом взялся за будущие "Полу-мудрости века сего". Предварительно отправив Бранислава с Василием на рынок за черешней.
Следующее объявление гласило: «Мои ноги с чесноком - лучшая закуска. Рекомендует Таса Джорджевич, мясник». У профессора Вуича потекли слюнки при мысли о говяжьих ножках в чесноке, фирменном блюде Тасы. Объявление было написано коряво, Таса был не мастер писать, но как же он умел готовить эти ножки — пальчики оближешь! А негодяи вырезали его объявление. Все негодяи, от первого до последнего. Профессор окинул взглядом Летнюю купальню.
Михайло Петрович закинул удочку выше по течению. Ни одного выпускника не осталось вокруг, все разбежались кто куда. Только Павле Попович о чем-то толковал с Йованом Цвийичем.
«Сгоняй за пивком», — уговаривал Йована Павле.
«Но я не пью алкоголь», — как всегда логично возразил Цвийич.
«Так тебя и не спрашивают, пьёшь ты или нет. Возьми две кружки, мне и Мике», — Павле возился с непонятной снастью.
«Почему именно я?» — отнекивался Йован.
«Ты ж у нас грамотей. Ну и прочитай, что написано на дверях кафаны?» — Павле пытался распутать леску.
«Написано: "Вход в купальных костюмах запрещён"».
«Точно?» — Павле потянул за конец лески.
«Совершенно точно».
«И кто у нас тут единственный не в купальном костюме?» — леска с крючком понемногу распутывалась.
«Я», — попался на крючок Йован.
«Вот и сбегай за пивом»
«Попович, не знал, что ты увлекаешься рыбалкой», — сказал профессор Вуич, — «Рыбная ловля - занятие достойное».
«Да нет, господин профессор Вуич, это Микина удочка», - Павле криво усмехнулся, - «он меня только за тем и таскает, чтобы я ему леску распутывал и червей копал», — в голосе Павле прозвучала странная издёвка - то ли над собой, то ли над миром вообще.
«Рыбалка... да... дело полезное», — рассеянно пробормотал профессор, просто чтобы заполнить паузу. Сколько же всего пришлось ему пережить с этим сорванцами за семь лет гимназии…
«Они даже стоя «смирно» умудряются бесчинствовать!» — жаловался профессору Вуичу преподаватель военной подготовки Джура Рашич, пехотный поручик, прозванный учениками "Джура Дисциплина". Прославившийся тем, что первым открывал купальный сезон в Саве прыжком в реку в полном боевом снаряжении с последующим заплывом на другой берег. Однажды это даже послужило причиной официального протеста австрийского посланника в Белграде, усмотревшего в подобном заплыве нарушение территориальных вод Австро-Венгрии, да ещё и совершенное в боевой выкладке. У поручика Рашича были веские причины жаловаться на учеников. Однажды в шестом классе они сделали из картона чрезвычайно похожую на него марионетку и подвесили её над кафедрой вместо портрета короля Милана. Когда Таса Кузманович дёрнул с задней парты за протянутые по полу нитки, марионетка начала махать руками и ногами, изображая строевые упражнения. И в момент, когда поручик Рашич оказался лицом к лицу со своим картонным двойником, марионетка чётко отдала ему честь.
После этого инцидента поручик Рашич потребовал от профессора Вуича немедленного и суровейшего наказания для Кузмановича и его сообщников. Профессор, тщательно подбирая выражения, назвал эту выходку "неслыханной дерзостью", однако добавил, что публичное наказание лишь придаст огласки происшествию, что повредит престижу столь важного для воспитания патриотизма предмета, как военное дело. Вместо этого он предложил поручику Рашичу самому наказать учеников усиленным марш-броском до средневековой крепости Жрнов на Авале, что пойдёт хулиганам только на пользу.
Профессор Вуич вспомнил переломный момент, изменивший его отношение к этому классу. Хотя уже семь лет он преподавал им немецкий, классным руководителем он стал лишь в старших классах. И, говоря об их своеволии, не стоит забывать, что часть вины за неё лежала и на их предыдущем классном наставнике Марко Велизариче, чей сын тоже учился в этом классе.
Первая же их проделка (по крайней мере, первая на его памяти) показала весь их «творческий» потенциал. Поскольку занятия продолжались до полудня, гимназистам требовался перекус. Они высыпали на улицу, где уже толпились торговцы булками, фруктами и сладостями. Гомон и давка вынуждали прохожих сходить с тротуара на грязную, плохо мощёную мостовую. Газеты выступили на защиту горожан, обрушившись на учеников.
Особенно усердствовала правительственная "Видело", усматривавшая в этих «голодных бунтах» крамольную подоплёку. Директор Первой мужской гимназии Светозар Милосавлевич запретил ученикам покидать здание до конца уроков. Нарушителей не пускали обратно, за чем бдительно следили привратники. Тогда негодяи пожаловались своему тогдашнему классному Велизаричу, что не в силах терпеть голод до конца уроков. Он разрешил им приносить еду из дома, храня её не в партах, а на демонстрационном столе, где обычно проводились учебные опыты. И на следующий же день они поставили свой собственный «опыт», притащив из дома все самое нелепое и смешное.
Профессору Вуичу казалось, будто это было вчера. Каково было его изумление, когда, войдя в класс, он увидел вывеску: "Мясная лавка Павле Поповича", а на столе настоящую гастрономическую витрину: исполинские колбасы, ломти вяленого мяса, огурцы-переростки, тыквы, гирлянды чеснока и лука, гигантский суджук, початки кукурузы и главный экспонат - шестикилограммовую запечённую тыкву… По-хорошему, надо было бы их всех отправить к директору, но для этого требовалась строгость, а его, на самом деле, охватило весёлое восхищение их наглостью. Весь урок ушёл на «инвентаризацию» импровизированной лавки. И кое-что он, признаться, даже продегустировал... Тогда они были просто озорниками, а теперь стали отпетыми негодяями. Не ошибался ли он, проявляя снисходительность? Может, стоило их немедленно к директору, и не пришлось бы теперь твердить, что они негодяи. От первого до последнего.
И тут он задумался: называя их негодяями, он их, вообще, ругает или хвалит? Да, за первой шалостью последовала вторая, и конца этому не будет. Молодость не укротить. А ученики всегда были и будут настоящими чертенятами. И сколько раз он спрашивал себя, правильно ли он все делает и не осталось ли и в нём самом слишком много ребяческого?
«Что это? Помилуйте!» — его любимая фраза прозвучала и в тот раз, когда он увидел парты, расставленные наискосок, стрелой, остриём к кафедре. Ученики сидели вполоборота, сохраня на лицах невиннейшее выражение, будто ничего необычного не происходит:
«Почему парты стоят так?»
«У нас был урок профессора Конжа», — выпалил Живан Гашич и тут же прикусил язык, сообразив, что случайно выдал прозвище преподавателя французского Живко Недельковича, любившего повторять слово "conjugaison" с особо смешным акцентом. Гашич поспешно поправился:
«… урок французского у профессора Живко Недельковича».
«И какое это безобразие имеет отношение к французскому?»
«А это мы так выложили accent circonflexe, чтобы лучше запомнить!» — и Гашич нарисовал пальцем в воздухе циркумфлекс.
Порой их выходки переходили все границы. Какое-то время по средам на уроках стоял нестерпимый запах тухлых яиц. Профессор, полагая, что этот позорный смрад исходит от какого-нибудь неотёсанного ученика из села, учащегося за казённый счёт, отечески вразумлял их, советуя, несмотря на бедность, не питаться одной фасолью. В ответ ему объяснили, что перед его уроком была химия, и зловоние, вероятно, остаётся от опытов. Проветривание не помогало. Тайна раскрылась лишь тогда, когда профессор обнаружил в своём столе подсунутое учениками хитроумное самодельное устройство, источавшее зловонный газ. Разоблачив изобретателей, Вуич с притворным гневом заявил, что ожидал от них всякого, но не такой примитивности. С тех пор они ничего подобного не вытворяли.