«Осторожно!» — взвизгнул Василий камню вослед, и тут же облегчённо выдохнул, камень до Йована не долетел. Без этого окрика, Цвийич, скорее всего, и не заметил бы снаряда. Сначала он взглянул на него рассеянно, затем нагнулся и начал разглядывать с возрастающим интересом.

«Откуда у вас этот камень?» — спросил Цвийич.

Теперь уже профессор обратил внимание на метальщиков, столпившихся вокруг Йована и склонившихся над камнем, пытаясь разглядеть, что же такого он в нем нашёл.

«С Косанчиева венца. Хорошо в руку ложится, и вес подходящий», — пробурчал Василий, чувствующий, что его сейчас опять за что-то будут ругать.

«Как вам не стыдно? Швыряетесь археологическим наследием!» — Йован Цвийич бережно поднял камень: «Это часть римского фриза. Вот как, между прочим, был разрушен Сингидунум: один кинул камешек, другой — и нет древних руин…»

«Йован, ну перестань, ладно тебе», — успокаивал его Таса Кузманович.

«Это вам не игрушка, а наша история».

«Что это на тебя нашло?» — удивился Бранислав. — «Читай себе спокойно, дружище, ты что-то совсем…»

Профессор Вуич наблюдал за ними. Они мелькали перед ним, как в калейдоскопе, каждое лицо как новый поворот трубки с узорами. Бывали у него и прежде необычные поколения учеников, но то ли время стирает воспоминания, то ли память уже изменяет ему… То ли оттого, что он наблюдает их прямо сейчас… А может, они и вправду самые необычные студенты за всю его профессорскую карьеру.

И то и другое было правдой. Профессор Вуич принадлежал к тем людям, кто оттесняет неприятные воспоминания на задворки памяти, а помнит только хорошее.

«Понял!» — вскричал Михайло Петрович, вытаскивая что-то из реки и перебрасывая на берег Павле Поповичу. — «Я понял, почему параллельные прямые пересекаются в бесконечности! Если представить себе, что линии — это движущиеся точки, то рано или поздно им просто надоедает идти рядом».

«Особенно если точки разнополые», — рассмеялся Павле Попович. — «Точка и точак!»

«Я знаю, о чем ты всегда думаешь на берегу Савы. Где именно Доситей Обрадович, отправляясь к повстанцам в Сербию, оттолкнулся от земунского берега и где пристал к белградскому». У неразлучных Петровича и Поповича были заведены свои шутки:

«Спрошу-ка старого сома», - заявил Михайло Петрович и нырнул, пробыв под водой так долго, что профессор Вуич начал беспокоиться. И вынырнул в десяти метрах от берега.

«Сом, которого я встретил на дне, совершенно равнодушен к литературе. Продолжу поиски. Надо же помочь тебе дополнить лекции Николича. Представляю себе, как ты, уже профессором, читаешь студентам лекцию о переходе Доситея в Сербию. А они зевают...»

Профессор Вуич задумался, какая их ждёт судьба. Сейчас они вместе, но уже осенью разъедутся. В студенческие годы ещё будут видеться, а после разойдутся совсем. Станут встречаться время от времени, делиться новостями, перебирать общие воспоминания — но всё реже и реже. Он отогнал эти мысли.

«Старею», — пробормотал он себе. — «У них вся жизнь впереди, а я их уже жалею».

«В нашей стране борются со свободомыслием, а надо бороться с бедностью», - ничто не могло отвлечь Продановича от политики. - «В Сербии полно тех, кто на вопрос "что было на обед?" отвечают "ничего!", а на вопрос "а на ужин?" — "то, что осталось от обеда"».

Две лодки приближались к берегу бок о бок.

«Жизнь не терпит праздного идеализма», — продолжал Проданович, заходя на очередной круг.

«М-м-м», — рассеянно пробормотал Митрович, не отрывая глаз от барышни Мирьяны, которая, в свою очередь, не отводила глаз от его отражения в прозрачных водах Савы.

«И вообще, жизнь — не сентиментальный роман, согласен?»

«С чем именно?»

«Что жизнь — не сентиментальный роман».

«Ты прав. Но может стать балладой!»

«Какой ещё балладой?»

«Слушай, ты мне подал прекрасную мысль!»

«Ну-ка, прочти эту свою балладу, Мичо!»

И Митрович начал декламировать:

В это время, в тиши сада

Скрип окна, струйка прохлады

Девушка, светла, как ангел

Выглянула робко в ночь:

«Любишь ли меня как прежде?»

Голосом, полным надежды

Он спросил, она ему

Бросила цветок на грудь.

Воцарилась тишь, глубокий

Мрак ночной… шелест дубов…

С первым проблеском рассвета

Соловей проснулся вновь!

С тихой песнею своей

Нежной, как сама любовь…

«Что-то Митровичу нашему совсем головку напекло», — сказал Яша Павле, помогая ему привязать лодку. — «Слышишь, как разошёлся?»

«Солнце тут не причём. То, что ему голову печёт, находится гораздо ближе…».

«Значит, сегодня в сумерках...» — шепнул Петровичу Митрович: — «идем садами».

«Хватит с меня этих походов к Иличам, кто бы там ни выступал», — заявил Павле.

«Идёте, значит, к Иличам без меня, вот так друзья», — рассердился Яша.

«Мы просто сопровождаем господина поэта», — Михайло похлопал Милорада по плечу.

«Мика, вас правда пригласили к Иличам?» — Яков не мог поверить. Литературные вечера на открытой веранде дома поэта Йована и его сыновей Воислава и Драгутина собирали самые сливки белградского света.

«Мы сами себя пригласили!» — засмеялся Михайло, — «на черешню над верандой».

«Не пойду», — подтвердил своё решение Павле. — «В прошлый раз Мича обещал, что Воислав будет читать стихи, а вместо этого Бранислав Нушич прочёл целую пьесу».

«Комедию "Подозрительная личность", отличную», — поправил его Михайло.

«Ещё хуже, что комедию. Мы, на этой черешне боялись даже вздохнуть, а не то, что смеяться...»

«Даже косточки боялись выплёвывать», — заметил себе под нос профессор Вуич, удаляясь с пригоршней черешни в густые заросли савского камыша, выросшего на некогда болотистой, а ныне сухой и потрескавшейся земле, размышляя о том, что условия дикой природы прекраснейше подходят для отправления нужды, даже если и не обустроены подобающим образом.

Профессор Вуич переезжает

Каждое утро по понедельникам профессор Коста Вуич начинал с визита в цирюльню Илькича, чтобы подравнять бакенбарды и освежить стрижку. Поскольку речь шла о миллиметрах, Милета Илькич, хозяин заведения, подстригал своего необычного клиента с особой тщательностью и щёлкал ножницами скорее для видимости, чем для дела.

Десятки раз обходя вокруг кресла, он поминутно примерял к профессорской голове шляпу, чтобы удостовериться, что господин Вуич будет выглядеть в ней на улицах Белграда безупречно.

«Слышал, у вас уже готово надгробие, господин Вуич?» — осведомился Милета с профессиональным любопытством. На самом деле он всё уже знал, но хотел услышать эту историю из первых уст. — «Вроде как на прошлой неделе был суд?»

«На самом деле, у мастера уже был припасён запасной памятник без надписи. Думаю, он и сам не верил в успех, но решил попробовать. И не то, чтобы он плохой человек, помилуйте! Мастер он хороший, только вот берёт на себя смелость решать, кому в каком веке умирать. Надеюсь, это послужит ему уроком».

Профессор Вуич говорил, не шевеля головой, тщательно выговаривая каждое слово.

«А что со старым надгробием?» - щёлкал ножницами Илькич.

«Уверен, не пропадёт! Для мастера там работы немного: стешет старую надпись, выбьет новую и продаст кому-нибудь. Тот даже не догадается, что памятник переделан. А если не догадается, то какая, помилуйте, разница!»

«Я так и думал, что вы выиграете. По вам видно, господин Вуич», - Илькич не уточнил, что именно ему «видно», оставив пространство для домыслов.

«Мы вместе вступим в двадцатый век, господин Илькич! Я и мой памятник», - ответил профессор на один из возможных смыслов этой сентенции.

«Я не это имел в виду...», — оправдывался цирюльник, скорее для приличия.

«А я говорю то, что имею в виду я», — отрезал профессор, положив конец двусмысленности. В его голосе звучало удовлетворение решением проблемы и вызов тем, кто посчитал это чудачеством. Неужели это так удивительно? — думал он. - Если от человека остаётся только камень, разве не естественно, чтобы он сам о нём и позаботился? Особенно если при жизни не обзавёлся теми, кто сделает это за него.

Из цирюльни Илькича профессор Вуич вышел, держа шляпу в руках. Все равно ведь придётся постоянно её снимать… По улице простучал экипаж министра Маринковича. В нём, как обычно, восседала госпожа министерша, но барышни Маринкович видно не был.

«Неужели я опоздал?» - мелькнуло в голове профессора. Вероятно, госпожа Маринкович уже проводила дочь в школу. Хотя экипаж направлялся совсем в другую сторону - к Дому капитана Мишина. Профессор достал часы, и его профессорское время не совпало с министерским. Очевидно, случилось нечто, изменившее привычный маршрут министерши; да и экипаж её мчался непривычно быстро, без обычной чинной медлительности.

Без видимой причины профессор Вуич отказался от прогулки по кафанам и последовал за экипажем к Первой мужской гимназии в здании капитана Мишина. По пути его обогнал запыхавшийся Милорад Митрович, явно взволнованный.

«Откуда бежишь, поэт?» - спросил профессор, отвечая на приветствие.

«Из сада, господин профессор», - смущённо пробормотал тот, - «от того самого сарая».

«Что ж ты такой взъерошенный, помилуй? Сарай, что ли, с места сдвинулся?»

«Очень даже может быть...»

Министерский экипаж стоял у ворот во двор гимназии, загораживая проход. Лошади нервно фыркали и били копытами.

«И экипаж чиновничий, и кучер хам», - проворчал профессор, обходя экипаж. Во дворе он вновь столкнулся с госпожой Маринкович. Она шла из гимназического крыла, гневно потряхивая головой и не замечая профессора, который вновь широким жестом почтительно снял шляпу.

«Раньше только министры оказывали нам честь, господин директор, а теперь уже и их супруги», - сказал профессор Коста Вуич, приветствуя директора Первой мужской гимназии Джуру Козарца, провожавшего неожиданную гостью. - «Неужели она предложила принимать и девиц? Стать первой смешанной гимназией?»

«Уважаемый коллега, будьте любезны пройти в мой кабинет», - сказал директор, явно раздраженный этим визитом, хотя минуту назад расточал важной посетительнице любезности. Теперь же он, наконец, мог выместить своё недовольство на том, кто его заслужил:

«Уважаемый коллега, я не раз задавался вопросом, до чего доведут нас ваши воспитанники, и надеялся, что удастся избежать скандала. Надежда была тщетной. Прямо под окна министра внутренних дел, вот куда они нас завели!».

Директор Джуро Козарац взбежал по лестнице, легко обогнав профессора Вуича, будто намекая, что последнему давно пора на пенсию, и остановился, поджидая его перед распахнутыми дверями кабинета. С трудом поспевая за энергичной походкой директора, профессор Вуич невольно восхищался его бодростью и понимал, что позабыл уже это ощущение быстрого и лёгкого подъёма. Директор был весьма импозантен - высокого роста, с военной выправкой, пышной ухоженной бородой, всегда в твёрдом цилиндре, который он приподнимал даже перед первоклассником. Походка его вызывала изумление: как же ему удаётся держаться так прямо, не превращаясь в статую? Без сомнения, ученики запомнят его как воплощение духа и традиций Первой мужской гимназии. Он руководил учебным процессом, сам преподавал при необходимости, следил с равной строгостью и за профессорами, и за учениками. В его руках были все рычаги управления - редкие похвалы, частые наказания, полная осведомлённость о каждом, даже незначительном событии. В глазах всех он был своего рода диктатором, под чьим железным руководством жизнь гимназии текла по строго определённым правилам, без малейших отклонений, словно по воинскому уставу. Все это требовало немалой твёрдости характера. Что, возможно, объяснялось его предысторией: когда-то он был высокопоставленным католическим монахом в Далмации. А потом снял с себя обеты ради любви к маленькой круглолицей госпоже Эме, женился и перебрался в Сербию преподавать. Джуро Козарац был тем, кем профессор Вуич никогда не смог бы стать.

«Уважаемый коллега, с самого начала и особенно после истории с Рабагасом я предполагал, что все закончится чем-то подобным», — закрыв дверь, директор Козарац даже не дал профессору Вуичу перевести дух после подъёма по лестнице, на поворотах которой тот обычно останавливался передохнуть и почитать книгу. — «Госпожа министерша Маринкович пожаловалась на ваших учеников Милорада Митровича и Михайлу Петровича. Этой ночью, уважаемый коллега, они беспокоили семейство Маринкович. Шумели под окнами и пели, уважаемый коллега. Пели!»

«Пели?» — наконец перевёл дух профессор Вуич.

«Да! Самым возмутительным образом. Разберитесь с этим и накажите нарушителей. Мы обязаны беречь репутацию Первой мужской гимназии». С этими словами директор так же стремительно выпроводил профессора Вуича через те же широко распахнутые двери, чья открытость была единственной, допускавшейся в этих стенах.

«Жду вас завтра с отчётом, уважаемый коллега».

С громким стуком распахнулась дверь класса, и профессор Коста Вуич швырнул шляпу через всю комнату с такой силой, что выпускники сразу поняли — он не просто не в духе, а разъярён, и нужно как можно скорее его успокоить.

«Даже не вздумайте», — предвосхитил профессор их намерения. — «Господа, нам предстоит обсудить возмутительный инцидент. Происшествие, способное разрушить репутацию Первой мужской гимназии. Вы полагаете, у меня нет других забот? Если так, то вы глубоко ошибаетесь, у меня их сейчас полно! Полна шляпа неприятностей, господа!»

«Ничего такого мы вовсе и не думали!» — поспешил ответить Павле Попович, похоже, решивший взять на себя непростую задачу умиротворения профессора.

«Так вы вообще ни о чём не думаете! Помилуйте, где я неправ? Будь у вас привычка думать — до такого бы не дошло!»

«Так до выпускных дошло, господин профессор. Если уж мы до сих пор не особо думали, то сейчас экзамены и нам вообще не до этого. Вот сдадим, а там, может, и задумаемся», — попытался отшутиться Павле.