Тут профессор вступил на территорию Михайло:
«Вы хотите сказать, что недостаёт 119 фонарей, если год не високосный?»
«Именно так, Петрович, вот ты и просчитался».
«Ничуть, господин профессор, просто нужно вычесть дни школьных каникул. Я тут всё просчитал...»
«Сплошь негодяи, господа, от первого до последнего... А ты и меня, кажется, просчитал, правильно я догадался? Петрович, в наказание отправишься сегодня за границу, в Земун. Сразу после уроков. По срочной необходимости».
Профессор Вуич экономил на марках, отправляя письма родственникам в Бачку и друзьям в Вену, с внутренней австрийской почты из Земуна.
«А можно и нас наказать Земуном? «Мы тоже можем отправлять письма с земунской почты», —спросил Джордже Джорджевич, выпускник с явной склонностью к филологии. - «В Земуне есть на что посмотреть».
«Чтобы вы по дороге потонули? Петрович-то — рыбак. Да и что вам вообще делать в Земуне?» — удивился профессор. «А, Джорджевич?»
«Хотел бы увидеть дом, где встречались Бранко Радичевич и Яков Игнятович», — ответил выпускник-филолог, в соответствии со своими интересами.
«Это место, Джорджевич, действительно стоит посетить».
«Тогда, Джоко, изучай профессора Вуича, он ведь учился вместе с Радичевичем», — поддел его Павле. - «А в Земуне и много чего другого есть».
«А вам-то что в Земуне нужно?»
«Известно что», — отозвался Милан Нешкович. - «Посетили бы то самое знаменитое заведение на Рыбацкой улице».
«Помилуйте, это к девицам, что ли?» — профессор строго нахмурился, затем не выдержал и рассмеялся. - «Не советую, господа, можете случайно повстречать там своих отцов».
Класс захихикал.
«Есть здесь кто-то, кто не хочет в Земун?» — спросил профессор.
Поднялся Велимир Стефанович, что нисколько не удивило профессора. «Ах, если б все были как Стефанович...» — любил говорить директор Козарац.
«Цвийич, поскольку перед Народным театром действительно имеются фонарные столбы (в чем я имел возможность убедиться), твоё оправдание принято. А теперь садись и изложи его письменно. Мне нужен официальный документ», — профессор повернулся к Стефановичу. - «А с тобой, Стефанович, мне бы хотелось поговорить. Так ты не хочешь в Земун, потому что он тебе чем-то нехорош?»
«Не хочу, господин профессор», — Стефанович отвечал, плотно прижав руки к телу и почтительно наклонившись.
«Стефанович, у тебя ведь нет ни одного пропуска?»
«Ни одного, господин профессор».
«И ты считаешь себя хорошим учеником, Стефанович?» — профессор прищурился, гадая, пошевелится ли тот хоть на миллиметр.
«Отличник, без единой четвёрки, господин профессор».
«Ни по городу, значит, не шатаешься, ни по кабакам, а, Стефанович?»
«Нет, господин профессор. Я знаю одну дорогу: школа — дом», — Стефанович не менял наклона тела.
«Так это ж невыносимо, Стефанович».
«Не вполне понимаю вас, господин профессор», — даже глазом не моргнул.
«Невыносимо, что ты бесишь своих одноклассников...»
«Не замечал ничего подобного, господин профессор».
«...и меня — своим дурацким стремлением прожить жизнь без единой ошибки. Знание либо останется с тобой, либо нет, а школьные годы запоминаются по ошибкам. Так что ты уже считай всё позабыл. И я всем дал право на промахи. Кроме тебя...» - профессор некоторое время молчал. Молчал и класс.
«Я жестоко ошибся в тебе, Велимир Стефанович. Прости, что не сказал этого раньше, когда ещё можно было что-то изменить...»
«Вот оправдание за прегрешения, по которым мне запомнятся школьные годы», — Цвийич протянул написанное.
«Значит, вы опять ухитрились украсть у меня целый урок», — сказал профессор, прислушиваясь к школьному звонку. - «Сегодня я никого вызвать уже не успею. Но смотрите, чтобы завтра ни минуты опоздания».
«Завтра воскресенье», — педантично отметил Йован Цвийич.
«Тогда все вместе идём на Саву. Принесите задание: выбрать и перевести описания рек в произведениях Гёте».
«Чтобы завершить тему природы у Гёте?»
«Именно. В прошлом году мы ходили на Авалу и разбирали леса и горы. А позапрошлым летом - закаты. Позволь, Митрович, ты чего хмуришься?»
«Ничего, господин профессор...»
«Ему больше нравится гётевская любовная лирика», — объяснил поэтические пристрастия Митровича Павле.
«Но вы же ещё гимназисты, а это из университетской программы. Или я ошибаюсь?» — профессор поправил шляпу.
«Со студентами мы дружим. А Мича парень развитой и уже освоил эти тексты».
«Пусть это останется для внеклассного чтения, а описания рек обязательны», — профессор закрыл дверь, взмахом руки давая понять, что разговор окончен.
Жилищные пристрастия профессора Вуича.
«Зачем же он переезжает на каждый Юрьев день?» — размышлял Павле.
«Будто его что гонит с места на место. От хорошей это жизни или плохой, непонятно», — сказал Йован Цвийич. — «А ты, Мика, чего не в Земуне?»
«А я уже вернулся. Никогда ещё так не спешил из Земуна назад. Обидно было бы пропустить Розмариновую улицу...»
Каждый год в мае, на Юрьев день, профессор Вуич переезжал, независимо от того, был он доволен прежней квартирой и хозяевами, или нет.
Перед переездом он изо дня в день ходил по городу, изучая объявления о сдаче жилья, выбирая исключительно те улицы, где ему ещё не приходилось жить — будто стремился изучить Белград, пожив в каждом из его переулков. Эта суббота была посвящена Розмариновой улице. Когда профессор появлялся на очередной улице, все сразу понимали, зачем он тут, и готовились к его визиту.
Так произошло и на этот раз, стоило его грузной фигуре появиться на Розмариновой.
«У меня квартиры на любой вкус, господин профессор. Дом построен по венскому образцу», — хвастался Пётр Йович, местный рантье. — «Вы человек мира, языки преподавать изволите. А у меня живёт исключительно благородная публика. Желаете повыше или на первом этаже? Прошу выбирать».
«Возможно, господин...» — профессор Вуич не проявлял видимого энтузиазма.
«Пётр Йович, господин профессор». - Хозяин был решительно настроен заполучить профессора в свою коллекцию жильцов.
«Возможно, я, господин Йович, слишком старомоден для всего этого». - Профессор стоял на своём, а Йович изо всех сил старался заманить его во двор своего трёхэтажного дома.
«Да что вы, профессор, вы же...» — а если удастся завести во двор, то можно будет затащить его и на третий этаж.
«Повторяю, возможно я и старомоден, но эти… этажи... не люблю я их, уважаемый. Это всё равно что ходить по чьей-то голове, пока кто-то другой разгуливает у меня на темени...»
«Ну что вы, господин Вуич, это действительно несколько старомодно, а вы ведь...»
«Пусть я и старомоден сверх меры, но уверен, что мы ещё горько пожалеем о нашем прекрасном одноэтажном Белграде в садах... Мы и со своей-то жизнью больше не справляемся, а уж с городом тем более. Видно, как город вырывается из рук своих строителей, а жители теряют всякое понимание его размера, а вместе с тем и способность соотносить его с собой. Белград растёт вверх за счёт нашего жизненного пространства».
«Белград должен стать европейской столицей, господин Вуич!» - Петар Йович уже явно пытался закончить разговор побыстрей. Он заметил, что их слушает пол-улицы, а профессор портит ему репутацию: «Балканы должны стать частью Европы, а Белград выбраться из захолустья!»
«Понимаю ваши устремления», — ответил Вуич, — «но нельзя перепрыгнуть целый век за один год. Для этого требуются десятилетия. И уж никак невозможно измерить прогресс этажами. За спешкой непременно последует раскаяние. Потому что когда строители ненавидят собственный город, ничего хорошего получиться не может... Именно из-за своего отставания у Белграда есть шанс избежать чужих ошибок - сначала пространство должно привыкнуть к человеку. Нельзя просто выйти на пустырь и возвести новый квартал. Стоит только подпустить к себе хаос, и он поглотит вас. Поэтому, господин Йович, я ни за что не поселюсь у вас, даже если вы сами станете мне за это приплачивать».
Обычно, обходя новую улицу в поисках жилья, профессор Вуич сначала излагал свои взгляды на градостроительство, затем переходил к делу.
«Это у вас, кажется, калитка скрипит, господин Караматиевич?» — вежливо поинтересовался он.
«Нет, господин Вуич, это моя жена на скрипке играет. Заходите, покажу вам комнату».
«Благодарю, не стану мешать вашей супруге музицировать», — ответил профессор с подчёркнутой учтивостью.
«И соседний дом он тоже из-за госпожи Караматиевич забраковал», — прокомментировала группа поддержки в лице Петровича, Поповича, Цвийича и Джорджевича, которые шли за профессором, пробираясь сквозь сады со спелыми вишнями.
«Госпожа Попович, разве вы ещё не закончили оплакивать мужа?» — спросил Вуич, снимая шляпу перед раскрасневшейся вдовой в чёрном.
«Оплакала и даже, признаться, переплакала, господин Вуич!» — защебетала госпожа Попович.
«А чёрное платье — из уважения к его памяти?»
«А как же! Иначе как люди узнают, что я вдова?» — и она распахнула калитку, будто собственное сердце. — «Входите, профессор, в этом доме давно не было мужской руки».
«Я очень спешу, госпожа Попович», — поспешно отступил Вуич, — «и желаю вам найти обаятельного и видного жильца».
Он уже собрался уходить, когда кузнец Мираш Никитович коснулся его плеча:
«Заходите!»
«Куда заходить-то?!» — вздрогнул профессор, уставившись на узкую калитку, в которую ему пришлось бы протискиваться боком.
«Мне и в голову, сударь, не пришло бы поселиться там, где во двор необходимо протискиваться. Я желаю жить по-человечески — входить и выходить свободно и с достоинством!»
«И это он пока ещё нужники не осматривал», — заметил Павле.
Профессор остановился перед симпатичным одноэтажным домом с садиком. Осмотрел его в сопровождении хозяина и вышел с довольным видом.
«Покажите мне уборную».
«Да что там, господин Вуич, уборная как уборная», — ответил хозяин, немного обидевшись на такую просьбу.
«Не подходит!» — заявил профессор Вуич, который обычно говорил, что по нужнику можно судить о хозяине дома, ибо ничто так не отражает человеческой сути. - «Уборная не устраивает».
В соседнем доме ему ответили в том же духе:
«Да что вы с этими сортирами, честное слово!»
«Похоже, пока что один я в Белграде борюсь за достойные туалеты, но недалёк день, когда этим с гордостью займётся Академия наук», — объявил он на всю улицу.
Банковский служащий Радисав Йованович уже мысленно подсчитывал доход от аренды, когда профессор снова заявил, что его не устраивает состояние уборной.
«Да бросьте вы этот нужник, главное же — где жить!» — попытался вернуть он профессора.
«Не могу согласиться. Человек, не понимающий, что нужник - неотъемлемая часть бытия, обречён провести жизнь в стеснённых обстоятельствах».
«Какую жизнь? В нужнике проводят считанные минуты!»
«Что есть биологическая жизнь?» — возмутился профессор Вуич, - «Перерыв между едой и избавлением от съеденного. Крайне важно, в какой обстановке ты ешь, но не менее важна чистота и достоинство места, где происходит процесс очищения. И нет ничего постыдного в том, чтобы говорить б этом. Мало того, что иногда приходится тужиться, так что ж, ещё и вонь терпеть?»
«Уборную показать? Ой, господин Вуич, и не стыдно вам про такое при даме?» — в соседнем доме его встретила хозяйка.
«О чистоте говорить не стыдно, потому что это - зеркало хозяйки», — спокойно ответил профессор Вуич. - «Стыдно, когда нужники грязные. Дамам следовало бы требовать, чтобы при каждом приличном доме прежде всего обустраивали достойную уборную».
«Пожалуйте, сударь, комнаты светлые, окна трёхстворчатые... После полудня прохладно... А я маляр Ивкович... И если что не устраивает, то сразу поправлю...»
«Сначала покажите уборную!»
«Простите?»
«Нужник», — наклонился к нему профессор и многозначительно зашептал что-то на ухо.
«А, вот, извольте!» — Ивкович поспешно повёл профессора, видимо решив, что тому не в терпёж. Открыл дверь и уже собирался закрыть её с обратной стороны, но Вуич придержал створку: - «Так так, просторная уборная и чистая».
«Если надо, сделаем ещё чище!» — Ивкович был готов на все. Заполучить такого жильца казалось ему важней даже дел на работе.
«Однако, полки не хватает! Моё непременное условие — полка, где летом я буду хранить яблоки, груши и сливы, а зимой компоты!» — профессор указал тростью на правую стену, на уровне глаз сидящего человека.
«Сделаем, господин Вуич, обязательно будет полка», — закивал Ивкович.
«А здесь, в двери, пусть будет отверстие в форме сердца, строго напротив сиденья, чтобы мне было удобно, сидя, кидать туда фруктовые косточки», — важничал Вуич.
«Устроим и дырку, господин Вуич. Будет вам сердечко».
«В таком случае согласен. Помилуйте».
«Господин Вуич, а нельзя ли получить небольшой задаток?»
«Только после того, как увижу полку и отверстие для косточек».
«Кажется, я понял, почему он все время переезжает», — сказал Михайло. —« Он готов переругаться с половиной Белграда, но добиться, чтобы хотя бы один туалет переделали, как ему надо. Тридцать переездов дают тридцать обновлённых туалетов, и это уже система».
«Нужник должен быть произведением искусства. Современный клозет, к вашему сведению, был изобретён Леонардо да Винчи. А английские леди говорят в соответствующих случаях: "Пойду понюхаю розы". Эх, да что вам объяснять, вы даже Свифта наверняка не читали?» — с этими словами профессор Коста Вуич оставил ошарашенного Ивковича и направился в "Русский царь", где отхожее место вполне соответствовало его профессорскому достоинству.
Выпускники в воскресенье.
Ранним воскресным вечером, привычным путём от кафаны к кафане, в предвкушении воскресного (несколько более обильного) обеда, профессор Коста Вуич спустился к Саве, на Первую сербскую купальню. Официальное название звучало несколько помпезно, но белградцы называли её просто - Летней купальней.