Позже, прогуливаясь, Петрович, Проданович и Попович заметили профессора Вуича на веранде кафе «Сербская корона», вкушающим суп.
«Господин Коста Вуич начинает трапезу в «Сербской короне»,» – торжественно возвестил Павле.
«Похоже, он лидер сербской гурманской партии!» – Петрович толкнул в бок Продановича.
«Мика, брось шутить. У него есть принципы, которым он не изменяет», – стоял на своём Яша.
«Один из которых: продолжить обед в «Гранде», а затем…» - вторил Петровичу Павле.
«А вот и нет, Павле! Не в «Гранде», а в «Коларце» – сегодня же пятница!..»
«А, про пятницу я забыл! Значит, жаркое у «Коларца», потом на веранде «Второго сербского восстания», затем в «Сербии», и наконец – десерт в «Двух Друзьях».»
«Что за чепуха!» – отрезал Яша. - «Глупости говоришь, Павле!»
«Проверим?»
«Мика, что скажешь?»
И профессор Вуич не подвёл и доказал, что является человеком строгих правил, совершив свой обеденный ритуал строго по описанному маршруту. Выпускники наблюдали за ним издалека.
«Видишь, Яша, профессор Вуич главный гурман Белграда», – разрешил спор Михайло Петрович. - «Ему не до политики.»
Сначала показалась шляпа, а затем и сам профессор Коста Вуич, поднимающийся по лестнице. Он шагнул в коридор и, дойдя до двери, замер у порога. Правой рукой коснулся полей шляпы, левой – распахнул дверь. Выпускники встали. Профессор Вуич занёс уже шляпу для привычного броска, но в последний момент опомнился.
«Господин Вуич, мы только вас и ждали», – произнёс судья, потом резко добавил, - «Тишина в зале!» Выпускники замерли.
«Садитесь», – коротко бросил профессор Вуич.
«Господин Вуич, где ваш защитник?» – спросил судья, дав знак к началу заседания.
«Зачем он мне?» – развёл руками профессор. - «Сам изложу свои претензии. Дело и так ясное. Да и не к чему лишние издержки, с вашего позволения, господин судья».
«Не возражаю. Милун, внесите памятник», – обратился к судебному приставу судья. Пристав Милун вышел из зала, где уже нарастал гул и приглушённые смешки.
«Тишина! Иначе очищу зал!» – пригрозил судья.
Когда Милун с напарником внесли надгробный камень с надписью:
КОСТА ВУИЧ,
ПРОФЕССОР ПЕРВОЙ МУЖСКОЙ ГИМНАЗИИ,
СКОНЧАЛСЯ В 18… ГОДУ
в зале разразился оглушительный гвалт.
«Тишина! - крикнул судья, - прошу вас, господин Вуич».
«Господин судья», - начал профессор, заметно волнуясь, - «нет у меня ни жены, ни детей, ни даже собаки, а лет мне уже немало. И, хотя я всего лишь простой учитель немецкого, не хочу, всё же, чтобы моя могила осталась без памятника! Поэтому и решил при жизни сам заказать себе надгробие, помилуйте! И заказал его у каменотёса Круносава Спасича, присутствующего здесь в качестве ответчика. В целом он выполнил работу добросовестно, но с одной оговоркой. Вместо того чтобы выбить просто цифру 1 (то есть тысячу), оставив место для года моей кончины - он высек тысячу восемьсот, то есть 18. Вот, взгляните сами!»
Профессор подошёл к памятнику и указал на злополучные цифры:
«Такой памятник я не заказывал и принимать его отказываюсь».
«Правильно», - поддержала его публика. - «Профессор совершенно прав».
Профессор успокаивающе посмотрел на учеников:
«Что ж, выходит, теперь каждый каменорез будет решать, в каком веке мне умирать? Какое он вообще имеет право, помилуйте? Его дело выполнить заказ, а не предсказаниями заниматься!»
Когда профессор опустился на скамью, слово взял адвокат каменотёса:
«Господин судья, мой подзащитный Крунослав Спасич не имел дурных намерений относительно уважаемого профессора Вуича. Господин профессор велел высечь на памятнике всё, кроме года смерти, что мой клиент и выполнил. Господин судья, до конца века осталось четырнадцать лет, а профессору уже шестьдесят шесть...»
«Как вы смеете!» - возмутилась публика.
«Наш профессор - сама молодость!»
«Профессор много ходит пешком!» - сказал Михайло Петрович.
«Подтверждаю этот непреложный факт!» - заявил Йован Цвийич.
«Вот и господин адвокат занялся предсказаниями!» - вскочил разъярённый Вуич и принялся шарить по карманам. - «Я умру, когда придёт мой час, а не по указке камнетёса с его адвокатом! До нового века осталось чуть менее пятнадцати лет, это верно, но я уже зарезервировал столики на 31 декабря 1900 года в лучших ресторанах Белграда. Для встречи двадцатого века, помилуйте! Я хотел первым в городе выбрать место встречи нового века, имея полную свободу выбора! Вот письменные подтверждения, господин судья, все официально!»
«Я и понятия не имел…» - начал было каменотёс...
«А вас это и не касается! Вам-то какое, помилуйте, дело? Ваша работа - камень резать, а не гадать! Теперь-то я точно не намерен умирать до двадцатого века. Если нужно, вызовите владельцев заведений: Любу из "Дарданелл", Томчича из "Черного кота" на Врачаре, Милана Биджу из "Мальена", Перишу из "Сербской короны"...»
«А кто будет за все это платить?» - испуганно спросил каменотёс.
«Проигравшая сторона, и ею буду не я», - заявил профессор Вуич, садясь.
«Спасич, вам есть что сказать?» - спросил судья обвиняемого.
«Ну, просто так получилось…» - виновато забормотал каменорез. - «Можно ведь всё исправить… вставить мраморную заплаточку… но господин профессор и слышать не хочет…»
«Позвольте, господин судья», — снова поднялся профессор Вуич, — «неужели вам кажется это смешным? Помните анекдот про шотландца, который купил старое надгробье и потом требовал, чтобы жена сменила фамилию. Наверняка слышали. Так вот, не хочу, чтобы и надо мной так потешались!»
«Так и мне не до смеха, господин судья», — перебил камнерез. — «Зачем новый памятник, когда и этот хорош? Профессор сам виноват, плохо объяснил, чего хочет».
«Что значит плохо объяснил? Я требую достойный памятник и категорически отказываюсь умирать, когда вам придёт в голову!»
«Да помилуйте», - заныл каменорез, - «умирайте на здоровье, когда пожелаете! Но зачем добру-то пропадать? Прошу суд посодействовать, чтобы всё как-то уладилось…»
Это окончательно взбесило профессора:
«Это я, что ли, должен уладиться? В этом веке? Отказываюсь, пока смерть сама не принудит! Не позволю этому памятнику навлечь на меня несчастье!»
«Я просто предложил заплаточку…»
«Никаких заплаток! Помилуйте! Этот памятник должен отражать историю моей жизни, и я хочу, чтобы он был безупречен! Каким заказывал, таким и хочу получить!» — стоял на своём профессор.
Когда же профессор Коста Вуич торжественно вышел из суда и начал подниматься от реки к городу, вслед ему донеслась песня выпускников:
Наш профессор Коста Вуич
строгий и к порядку склонный
до суда дошёл он даже
чтоб наказан был виновный
Захотел себе надгробье
он при жизни заказать
чтобы выглядеть пристойно
как придётся помирать
а уж время своей смерти
он назначить не позволит!
встретить он решил столетье
под вкуснейшее жаркое!
Оправдание Йована Цвийича
Профессор Коста Вуич, как обычно, замер перед дверью. Из-за неё не доносилось ни звука. Что за чертовщина? - подумал он. - Нет там никого, что ли? Привычным жестом взявшись за поля шляпы, он медленно открыл дверь.
Перед ним предстала невероятная картина. Выпускники стояли по стойке «смирно», безмолвные, как изваяния. Профессор ошарашенно осмотрел класс. Его взгляд остановился на окне и, хотя оно было закрыто, он тихо подошёл к нему и аккуратно положил шляпу на подоконник. Снова посмотрел на учеников. Такой идеальной тишины он не слышал за все годы преподавания. Даже скрип парт не нарушал её.
С подозрением осмотрел стул, заглянул под кафедру, но не нашёл объяснения этой аномалии. Не может быть, чтобы они молчали без причины, без какого-нибудь дьявольского умысла. Открыв классный журнал, он растерянно замер - эта неестественная тишина выбивала его из колеи. С ума можно сойти, - подумал он, встал и решительно направился к ученикам.
«Петрович», - остановился он перед Михайлом. Тот встал, вытянувшись по струнке. - «Как здоровье, Петрович?»
«Благодарю за внимание, господин профессор, все в полном порядке», - ответил тот с неожиданной учтивостью, какой Вуич не слышал от него за все восемь лет.
Профессор недоверчиво покачал головой, машинально ощупал себе спину, не приколота ли там бумажка. Остановился возле Павле Поповича:
«Попович, и ты не болен?»
«Нет, профессор», - впервые Попович не стал донимать его формальностями.
«А ты, Митрович?»
«Здоров, профессор.»
«Не случилось ли чего, Митрович? Скажи честно», - Митрович казался подозрительно смирным.
«Все в порядке», - сухо ответил тот.
«Ага. А тебя, Проданович, ничего не беспокоит? Судьбы народные, например?»
«Нет, профессор», - ответил тот без привычного вызова в голосе.
Тут профессор заметил нечто совершенно невероятное: у Йована Цвийича в руках не было книги, хотя он годами безуспешно требовал от него перестать читать на уроках. - «Цвийич, а книга твоя где?»
«В парте, господин профессор, как и положено. Во время урока читать запрещено».
«Ну а вы, остальные, здоровы? Всё в порядке?» - с нарастающей тревогой оглядел он класс.
Хор голосов ответил:
«Всё в порядке, господин профессор!»
Профессор вернулся за кафедру в полнейшем недоумении:
«Что тогда с вами? Какого черта вы такие тихие и серьёзные?!»
По классу прокатился долго сдерживаемый смех, разом стёрший с лица профессора все следы беспокойства. Скамьи радостно скрипнули.
«Вот негодяи, отъявленные негодяи! Сговорилась, значит, шайка. Притихли, чтобы меня подразнить. А я уж забеспокоился».
Беспокойство профессора растворилось, сменившись досадой. Он раскрыл классный журнал и рявкнул:
«Йован Цвийич!»
Йован Цвийич вскочил, уже с книгой в руках.
«У тебя за пятницу, двадцать второго числа, стоит прогул! Известно тебе это?»
«Известно, господин профессор».
«То есть то, что здесь написано - правда? Или ты намерен как-то оправдаться?» — профессор постучал пальцем по строчке журнала.
«Намерен, профессор. Имею уважительную причину».
«Изволь предоставить».
«В пятницу я отправился в школу, но по дороге задумался...»
«О чём же, Цвийич?» — вмешался Михайло Петрович.
«О естественных науках».
«Задумываться о науках — дело похвальное. Петрович, не перебивай ученика, когда он излагает обстоятельства. Что дальше, Цвийич?»
«Таким образом, в задумчивости, я наткнулся на уличный столб и.… ударился головой!»
«Где это произошло, Цвийич? Не заставляй меня вытягивать из тебя слова клещами!»
«У Народного театра, профессор».
«Опять у театра?!» — профессор подпёр щеку ладонью.
«Нет, не опять, господин профессор».
«А как же прошлый раз?»
«В прошлый раз то был не столб...» — пытался разъяснить Цвийич.
«А яма...» — профессор стоял на своём.
«Совершенно верно, яма, господин профессор...»
«У театра, Цвийич»
«Но с другой стороны, где строят велодром, чтобы велосипедисты не докучали почтенной публике», — Цвийич твёрдо держался своей версии.
«Получается, ты — первая жертва белградского велодрома, Цвийич?» — в голосе профессора едва сквозила насмешка, будто он и сам поддался общему веселью.
«Можно и так сказать, господин профессор Вуич, но я, все же, надеюсь прославиться чем-нибудь другим», — Цвийич готов был терпеть профессорские подтрунивания лишь до определённого предела.
«А пока что ты — моя жертва», — заявил Милутин Драгутинович.
«И моя, профессор», — добавил Павле Попович.
«И я в деле», — отозвался Михайло Петрович.
«Не забывайте и про меня!» — подал голос Митрович.
«И нас, профессор!» — хором откликнулись Райич и Симич.
«Хватит!» — профессор поднялся - «Это что опять за балаган? У нас урок или что?»
«Мы, господин профессор Вуич, члены первого Сербского велосипедного общества...» — произнёс самый тихий ученик Любомир Стоянович.
«Вы?» — удивился профессор Вуич - «С каких это пор, позвольте поинтересоваться?»
«С самого его основания», — продолжил Стоянович. — «Я записан под номером один».
«От кого угодно ожидал бы такого, но не от тебя, Стоянович. Такой тихоня — и вдруг первый член Сербского велосипедного общества! Велосипед опаснейшая штука, почти оружие, можно сказать... Вы представляете собою угрозу для горожан! И я попросил бы вас с этого момента и вплоть до выпускных экзаменов...»
«До которых осталась всего неделя, профессор».
«Как вы считаете, господин профессор», — Михайло Петрович решил привести серьёзнейший аргумент в защиту велосипеда, — «не будь у меня велосипеда, смог бы я доставить вам со Славии эти пирожки ещё горячими?»
«Ну, хорошо, велосипед опасное средство передвижения, когда не используется с умом и в благих целях», — заключил профессор, размышляя о пирожках. — «Но вернёмся к Цвийичу и его столбу, то бишь оправданию».
Воодушевлённый победой велосипедизма, Михайло Петрович продолжил:
«У тебя, Цвийич, есть все возможности натыкаться на разные столбы, хоть по два раза на дню, а не заниматься этим каждый раз у Народного театра. Это ж не повторение пройденного».
Профессор не понял:
«Прошу пояснить, Петрович».
Никому особо и не хотелось, чтобы профессор понял побыстрей, нужно было просто протянуть время. У всех были и так хорошие оценки, а новый опрос мог их только испортить:
«Господин профессор, в Белграде 611 муниципальных фонарных столбов. Цвийичу хватит, чтобы натыкаться на них дважды в день и ни разу не повториться...»
«Откуда ты только все это знаешь, Петрович... В любом случае, по два раза не получится - в году ведь, помилуй, 365 дней».