«Петрович - моя "Школа скрипки" во плоти», — гордо говорил маэстро.
Товарищи ласково звали его Мика, а после участия в рыбацком соревновании добавили прозвище Мика Рыбак — как оказалось, на всю жизнь.
«Видел её опять?» — спросил наконец Милорада Михайло.
«Откуда знаешь?»
«Догадался».
«Кого видел?» — Йован Цвийич оторвался от «Флоры Княжества Сербии» Панчича.
«Мирьяну Маринкович, которая каждое утро в это время едет в сопровождении матери в Женскую гимназию. И что ты об этом думаешь?»
«Хм», — констатировал Цвийич, — «закономерное природное явление».
Урок немецкого профессора Вуича всегда начинался с особого ритуала. Первым делом дозорный Павле Попович оповещал о приближении профессора криком:
«Шляпа на горизонте!»
Яша Проданович замер перед кафедрой, остальные заняли свои места.
«Выпускники, смирно!» – скомандовал Яша. Ученики встали по стойке смирно, с серьезной торжественностью подготовившись к ими же придуманному ритуалу.
«Симич!» – скомандовал Яша.
Долговязый весельчак Бранислав Симич степенно вышел и остановился перед висевшим над кафедрой портретом короля Милана Обреновича. Затем Михайло извлек из парты какой-то рисунок и подошел к Симичу. Тот присел, изображая живую лестницу, по которой Петрович забрался и заменил королевский портрет на карикатуру профессора Вуича, удивительно похожую.
«Выпускники, вольно!» – скомандовал Яша, с королевским портретом под мышкой.
Профессор Вуич, как и всегда, остановился у двери класса. Ну, и что же они придумали сегодня? Он коснулся полей шляпы, чтобы собраться с духом. Его вход в класс был отработан годами: правой рукой он брался за шляпу, левой резко распахивал дверь, держа под мышкой журнал. Затем, сделав шаг, шляпу снимал и метко бросал ее через весь класс на подоконник. Окно, при этом, всегда должно быть закрыто – за чем обязан был следить дежурный. Профессор вошел, снял шляпу и, прежде чем взглянуть на встающих выпускников, метнул ее в сторону окна… Только вот окно на этот раз было распахнуто настежь.
Профессор замер в недоумении. Класс стоял, будто ничего не случилось. Лишь Михайло Петрович наклонился, извлек из парты скрипку и ударом смычка по парте дал дирижерскую отмашку:
«Три-четыыыре!»
И класс грянул во всю мощь:
Никакого нет сомненья, что в учительской когорте
нет профессора такого, как почтенный Вуич Коста
Он прекрасен, просто душка, без него бы мы пропали,
и его мы полюбили, позабыть сможем едва ли.
Его шутка не обидит, понимает он комичность,
И немецкому обучит, историческая личность.
«Ну, вот, они уже песни про меня сочиняют. Шутка, значит, меня не обидит. Чего теперь ждать дальше?» – размышлял про себя профессор Вуич. Деваться некуда, пришлось играть по их правилам. Он сел за кафедру и спросил:
«Кто дежурный?»
«Я, господин профессор», – поднялся Яша Проданович. - «Наказан за «Демократию» Токвиля.»
«Сейчас же закрой окно!»
Пока Яша закрывал окно, в которое улетела шляпа, профессор продолжал:
«Яков, а вот тебе, дежурному по классу, ничего тут странным не кажется? Ты уснул, что ли?» – и, не дав ответить, продолжил, - «так, кто пойдет за шляпой?»
«Я, профессор!»
«Я тоже могу!»
«Я пойду, господин профессор!»
«Может, мне доверите?»
Весь класс вскочил на ноги, кроме погруженного в чтение Цвийича.
«Всем не получится, шляпа всего одна… Нужны двое! Допустим, пойдут… эээ…» – профессор нерешительно оглядел учеников: «Ни по чести ни по совести5, а… по алфавиту»». Профессор потянулся за журналом, но ученики Бранислав Раич и Василий Симич уже стояли у дверей.
«Благодарим вас, господин профессор», – сказали они в унисон, явно заранее отрепетировав, ведь это был далеко не первый их «алфавитный» поход, за что они и получили прозвища: Бранислав – «Ни по чести», а Василий – «Ни по совести».
«Яков Проданович», – профессор повернулся к застывшему у окна дежурному. – «Кто открыл окно?».
«Не знаю, господин профессор. Честное слово, не я», – смущённо пробормотал Проданович.
«Как, помилуй? Я не ослышался? Господин дежурный не знает? Хотя ему доподлинно известно, что я строжайше запретил открывать это окно во время моих уроков! Долг дежурного следить за порядком и замечать, кто тут открывает окна, а не вести себя как принцесса!»
«С королевскими особами не желаю иметь ничего общего. Это противоречит моим убеждениям!»
«Проданович, ещё неделю дежурства!» – немедленно вынес приговор профессор, желая избежать политических дискуссий.
«У меня осталась ещё неделя из четырёх, назначенных за книгу «О демократии»!»
«А вот теперь будет две, помилуй!»
«Не получится!» – оторвался от книги Йован Цвийич.
«Помилуйте, кто это сказал?» – рассердился профессор.
«Я, Йован Цвийич».
«Как это «не получится», Цвийич? Что это значит? Кто здесь классный наставник, ты или я? И с чего это я должен у тебя спрашивать, балбес ты этакий!»
«Балбесом называют человека, говорящего неразумно», – спокойно возразил Цвийич, - «А моё замечание вполне уместно, поскольку до выпуска нам осталась ровно неделя».
«Ээээ... да… точно… Позабыл, бывает. Ну, ты хоть и не балбес, но все же меня перебил», – потихоньку шёл на попятную профессор. - «Выпускнику Первой мужской гимназии не пристало так обращаться к профессору и старшему по возрасту. Да, пусть ты и не балбес, но неучтив. Так что, Цвийич, будь любезен, встань-ка в угол!»
Цвийич вышел с книгой в руках.
«Проданович, и ты изволь в угол! Ясно?» – взгляд профессора остановился на поднятой руке Павла Поповича:
«Попович, ты зачем поднимаешь руку, хотя я ничего не спрашивал?»
«Господин профессор Вуич, нельзя ли отменить наказание Яше. Это я открыл окно».
«Помилуй? А моё распоряжение ты что, проигнорировал?»
«Ничуть, господин профессор Вуич, но полагал, вы уже так натренировались в этом своём броске, что ни за что не промахнётесь! В чем и сейчас совершенно уверен. Просто вас расстроил тот суд, о котором все говорят. Уверен, не будь его, вы бы ни за что не промахнулись».
«Могу и при открытом окне закинуть шляпу куда надо, это ты верно подметил. Но сегодня я не в духе, и в этом ты тоже прав. А Проданович должен стоять в углу, потому что он дежурный, а не принцесса, и должен знать свои обязанности…»
«И вовсе я никакая не принцесса…»
«Ладно, ладно, вижу, Светозара Марковича ты читал», – профессор отмахнулся от Продановича и обратился к Поповичу:
«А нечего устраивать у меня тут республику! Стоять ему, как ни крути! Пусть все знают - со мной шутки плохи! Садись, Попович!»
Но когда Павле сел, профессор вспомнил о его признании:
«Встань, Попович! Изволь и ты в угол!»
Несколько раз постучав в дверь и услышав «войдите!», в класс вошли Бранислав Раич и Василий Симич, неся вдвоём шляпу с таким видом, будто в ней что-то ужасно тяжелое.
«Где это вы пропадали?» – удивился Павле, - «И почему никого не позвали на помощь?»
«Пришлось сбивать камнями…»
«Новую профессорскую шляпу камнями?»
«Совсем чуть-чуть», – объяснил Бранислав.
«А когда не вышло, мне пришлось лезть на липу…» – подхватил Василий.
«Как, помилуй?»
«На липе она застряла…»
«Камнями не получилось…»
«Ну, я и полез стряхивать…»
«А когда он стряхнул, я руки вот так растопырил, чтобы она на землю не шлёпнулась».
«Профессор признателен за ваши старания», – прокомментировал Йован Цвийич из угла.
«Да-да, благодарю. Садитесь», – и они, бережно положив шляпу на подоконник, вернулись на места. Профессор открыл журнал:
«Цвийич, что-то ты сегодня разговорчивый. Не хочешь к доске?»
«Профессор, ну, как же так…» – заныл Цвийич с показным подобострастием: - «Пожалуйста, не спрашивайте меня сегодня по-немецки, я и на сербском охрип...»
«Значит, Цвийич, остаёшься с прежней оценкой…» – профессор полистал журнал: «А прежняя у тебя.... помилуй, пятёрка… Цвийич, ну и негодяй же ты…»
«Я не негодяй, профессор, просто сижу рядом с негодяем».
«Митрович, а ты когда последний раз отвечал?»
«Сегодня утром, господин профессор. Мы же с вами у садовой ограды встретились. Вы ещё сказали, что я воспеваю сарай».
«На уроке, Митрович, на уроке! Помнишь, ты ещё на прошлой неделе обещал подготовиться ? Что, забыл?»
«Профессор, ну как я мог позабыть такое? Да ещё и себе во вред?»
«Ну, и что ты нам подготовил, Митрович?»
Митрович уверенно продекламировал:
«Vor allem haltet euch an Worte!
Dann geht ihr durch die sichre Pforte
Zum Tempel der Gewissheit ein;
Denn eben wo Begriffe fehlen,
Da stelt ein Wort zur rechten Zeit sich ein.»
«Браво, Митрович! Откуда это? Переведи-ка для этих негодяев».
Митрович:
"Прежде всего держитесь за слова!
Они — верные врата в Храм Уверенности;
Ибо там, где не хватает понятий,
Слово является в нужный момент".
«Это же слова Мефистофеля, да, дорогой Митрович?» – профессор сиял от удовольствия. - «Мне невероятно жаль, но оценка есть оценка. Не могу поставить тебе выше пяти, хотя и знаю, что это несправедливо. Однако ж вот тебе пять с плюсом, пусть педагогический совет удивится... Садись, Митрович. Кого бы теперь… Знаете, а я, пожалуй, вызывать никого уже не буду. Не хочу портить впечатление от ответа Митровича… Интересно, а по другим предметам у вас такие же успехи?»
«Учимся как не в себя, господин профессор» – отозвался Михайло Петрович, вытаскивая скрипку.
«Смею надеяться, что при этом не разговариваете так с другими преподавателями».
Михайло Петрович по-дирижёрски взмахнул смычком, и класс запел:
Сплошной немецкий в голове
Профессор, верьте нам вполне
А ну как спросит? Берегись!
Звонок поможет нам спастись!
«Помилуйте? Звонок? Опять не услышал? Могли бы и просто сказать, без этого цирка… Ладно, опрос откладывается на следующий урок!»
Выпускники встали, а профессор направился к окну за шляпой. Когда он коснулся её, на лице его появилось отсутствующее выражение. Осторожно засунув под шляпу руку, он вытащил… живого голубя. Симич и Раич сияли, остальные с трудом сдерживали хохот.
Профессор Вуич распахнул окно и выпустил птицу:
«Получается, Симич с Раичем заодно стряхнули с липы голубя», – произнёс он и, окинув класс оценивающим взглядом, остановился у двери. - «Сплошь негодяи, господа! От первого до последнего!»
«Выпускники, смирно!» – скомандовал Яша.
Бранислав Симич вновь сложился в живую лестницу, Михайло Петрович снял карикатуру и вернул на место короля Милана. Затем класс, затаив дыхание, на цыпочках проследовал мимо директорского кабинета.
Памятник профессору Вуичу.
После уроков выпускники разбредались кто куда. Для них в мире существовало не четыре стороны света, а гораздо больше. Можно сказать, каждый был стороною света сам по себе.
Йован Цвийич шёл напролом, не глядя по сторонам и уткнувшись в раскрытую книгу. Милорад Митрович парил на седьмом небе, которое чаще всего располагалось напротив Женской гимназии. Милутин Драгутинович каждый день давал тайком прочесть кому-нибудь из учеников (но только из своих рук) переписанную копию неизданной поэмы Бранко Радичевича «Безумный Бранко». Происхождение этого манускрипта он держал в тайне. На этот раз стихами «Безумного Бранко» жадно зачитывались сразу двое – Бранислав Раич и Василий Симич, которых алфавитный порядок сделал навсегда неразлучными:
«Там увидишь много женщин,
И красавиц и не очень,
Может, честных, непорочных,
Ну, а чаще — это торг:
Иль за деньги, или в долг,
Всё найдёшь чего ты хочешь...»
Лишь Яша Проданович был равнодушен к «Безумному Бранко». Он просто хотел переделать мир. И делился с другими книгами Светозара Марковича, Миты Ценича, Васы Пелагича, Эмиля Золя, Жорж Санд… Помимо официальной школьной библиотеки, он возглавлял ещё и Тайный читательский клуб.
«Интересно, какую партию поддерживает господин Вуич?» - размышлял Яша за столиком кафе «Чёрный кот», обращаясь к Павлу и Михайло. – «Может, конечно, и никакую, но что-то я сомневаюсь. Нельзя не принадлежать ни к одной партии, это же Сербия, в конце концов».
«Чего изволят молодые господа?» – спросил кельнер.
«Кружку пива с пеной», – сказал Михайло.
«И мне», – Павле, как всегда, копировал друга.
«А мне кофе», – сказал Яша, не прерывая размышлений о профессоре. - «Социалист он или радикал? Либерал – уж точно нет».
«Оставь профессора в покое, пусть сам разбирается. В любом случае, он единственный в своём роде и его ни в какие рамки не запихнуть. Давай, чтоб мы дожили до ста лет, а там, если надоест, можно и помирать», – Михайло чокнулся с Павле: «Кстати, вот и профессор, спроси его сам».
Профессор Вуич вошёл и занял свободный столик. Выпускники уткнулись в стол, стараясь остаться незамеченными, и лишь искоса наблюдали за ним. Официант подал профессору газету, которую тот начал листать с последней страницы, не особо вникая в содержание, но поглядывая на присутствующих. И, возможно, заметил бы Петровича с Продановичем и Поповичем, если бы официант не принёс двум посетителям за соседним столиком жаркое и салат, да ещё не привлёк внимание профессора своим «фирменным» зычным: «Жаркое с салатиком, приятного аппетита!». Гости тут же жадно набросились на еду, а профессор наблюдал за ними с нарастающим отвращением. Наконец, потеряв терпение, он встал и подошёл к ним:
«Господа, жаркое и салат — сочетание немыслимое!»
«Что вам угодно, любезнейший?» – гости в изумлении отложили ножи с вилками.
«Как «что угодно»? Помилуйте! Я всего лишь констатирую факт. Больно видеть жаркое с салатом в ваших руках!» – профессор поклонился гостям, вскочившим на ноги, и гневно удалился из кафе.