«Доказал, как дважды два. Ни одна названная им дата не совпала с записями».
Профессор Коста Вуич на мгновение остолбенел:
«Петрович, книгу для библиотеки!». В тот год он заведовал гимназической библиотекой, в чём ему помогал Яков Проданович. Профессор считал, что и наказания должны приносить пользу. Книги, купленные провинившимися, становились вкладом в будущее.
«Я как раз уже передал Яше одну занятную книжицу».
«А у тебя на все готов ответ, а, Петрович? Где тетрадь профессора? Немедленно вернуть! А мне уж придётся как-нибудь извиниться перед ним».
«Нет стоит, господин профессор, потому что завтра же профессор Зечевич сам перед вами извинится. Я ещё вчера отправил его конспекты по почте из Земунa2. Не пройдёт и дня, как он раструбит на весь Белград, что его труды столь ценны, что за ними охотятся тайные службы могучей Австро-Венгрии...»
У Петровича действительно находился ответ на всё.
«Говорить так о своём профессоре непочтительно, негодяй ты этакий», – в голосе профессора Вуича сквозило едва сдерживаемое одобрение.
«Не имел в виду ничего дурного, господин профессор. Профессору Зечевичу понравится. Вся эта история лишь укрепит его репутацию. А вам, как человеку деликатному, вряд ли захочется омрачать его величественный патриотический порыв извинением.»
«Послушай-ка, негодяй Петрович, хочу тебе кое-что пожелать... Дай Бог, станешь ты когда-нибудь академиком и придётся тебе каждое слово взвешивать раз по сто...».
На следующий день профессор истории Зечевич и вправду рассказал, что австрийская тайная полиция проявила живой интерес к его историческим трудам. Целая империя, оказывается, трепетала перед его научными выкладками!
Тем не менее, директор Первой мужской гимназии Джуро Козарац, явно в плохом настроении, поджидал профессора Вуича у дверей своего кабинета. Сухое «Прошу войти!» без предложения сесть красноречиво свидетельствовало о его крайнем недовольстве профессором. Директорские «воспитательные беседы» с преподавателями должны были послужить примером строгости и для учеников.
«Господин коллега Вуич…» – директор Козарац измерял шагами пространство перед профессором, что означало уже не просто недовольство, а неприкрытую ярость. Директор опасливо, будто касаясь раскалённого железа, подтолкнул в сторону Вуича лежавшую на столе книгу: «Не случалось ли вам видеть сию сомнительную, не побоюсь этого слова, крамольную книжицу?»
Среди вольнодумных гимназистов ходила о верноподданническом рвении директора Козарца следующая байка:
Однажды Первую мужскую почтил визитом сам господин министр народного просвещения и вероисповеданий.
Встречал его сам директор, пресловутый Джуро Козарац. В учительской, во главе длинного стола, стояли два почётных кресла – для министра и директора. В суете подготовки директор позабыл в своём кресле шляпу.
Представляя министру преподавателей, Козарац замешкался. Так что министр уселся в первое попавшееся кресло - и прямиком на директорскую шляпу. Почувствовав неладное, министр вскочил, но шляпа уже была испорчена.
«Ох, пардон!» – смущено воскликнул министр. – «Чья это шляпа?»
«Моя, господин министр», – с неподдельной гордостью ответил Джуро, – «удостоилась этой высокой чести».
Профессор Вуич прочитал название книги: «О ДЕМОКРАТИИ», сочинение А. де Токвиля в переводе Настаса Петровича. Не упустил и примечание издателя: «Удостоено премии фонда Илии Коларца. Государственное издательство, Белград, 1872 год. Если директор рассчитывал смутить его, то явно просчитался.
«Не читал, но слышал об этом труде. Знаком и с Настасом Петровичем. Как вам прекрасно известно, политические вопросы меня не занимают» , - профессор Вуич искренне не понимал, к чему клонит директор.
«Вчера она появилась в библиотеке», – сквозь зубы процедил Козарац. – «Я каждое утро инспектирую новые поступления, господин Вуич. Что, вообще-то, является вашей прямой обязанностью. Откуда там эта книга?»
«Понятия не имею. Загадка», - профессору стало ясно, чем вызвана ярость директора. Перед ним та самая "занимательная книжица", которую в качестве наказания принёс Михайло Петрович.
«Но, помилуйте, господин Козарац, разве это так важно? Книга совершенно безобидная, смотрите: государственного издательства».
«Выпущено в 1872-м, уважаемый коллега. Значит, переведена в разгар Парижской коммуны под влиянием Светозара Марковича. Всё, что издано в те года – чистейшая крамола, господин Вуич. До единой строчки!» – Директор Козарац, без прежней опаски (видимо, решив, что железо остыло), вырвал книгу из рук профессора:
«Вот, взгляните, что пишет переводчик в предисловии: «Народ управляет собою подобно совершеннолетнему человеку. Он сам вершит свои дела в общине, округе, церкви, школе и государстве. Его представители полагаются лишь на себя, не ожидая милости свыше. Они ценят свои права и свободы, не уступая осуществление оных другим, ибо подобная уступка стала бы ущемлением их свободы, кою они почитают неприкосновенной, видя в ней источник прогресса и процветания, счастья и силы». Видите, господин Вуич, открытый призыв к неповиновению! Сплошная крамола...»
«Если вам угодно знать мнение человека, как вам известно, далёкого от политики, то скажу: в прочитанном вами есть и смысл, и благородство. Народ, рассматриваемый как личность, действительно совершеннолетен. Как человек умный, коллега Козарац, вы не можете с этим не согласиться». – Профессор Вуич любил использовать свою известную всем аполитичность, чтобы высказывать мнение и о политике.
«Помилуйте, к чему это ваше суждение, коллега Вуич! Не нам о том судить. Ваша задача - следить, чтобы подобные книги в библиотеку не попадали. Вас ведь и назначили библиотекарем именно благодаря вашей аполитичности. Наше дело – учить детей, а народом пусть правительство занимается... Представляете себе последствия, если министерство просвещения узнает о наличии этого издания? Лучше я его, для верности, уничтожу».
«Всё же советую сначала его прочесть», – с деланным простодушием заметил Вуич.
«Как это понимать, коллега?!» – голос Козарца стал абсолютно ледяным.
«Чтобы знать, что именно сжигаете, господин директор. Вы же, если не ошибаюсь, политикой как раз интересуетесь? Надо понимать, от чего мы спасаем учеников».
«Раз уж речь о учениках, то ваши устроили в классе битву на Косовом поле. Я приказал ничего не трогать до вашего прихода», – в его глазах вспыхнуло злорадство: – «Глядя на ваш класс, господин Вуич, рискну предположить: это поколение безнадёжно испорчено. В том числе и ваше попустительство тому виною...»
«Господин директор», - твердо начал Вуич, - «хуже было бы, если они во всем оглядывались бы на нас. У них должен быть свой путь... А смотрят они - на весь мир...» – он готов был терпеть придирки, но лишь до определённого предела. – «Оставьте мою снисходительность, хотя о ней можно и поспорить, и вашу строгость, обсуждать которую бессмысленно. Но мне очевидно одно: это поколение доросло до Европы».
«Ах, если бы, господин профессор, ах, если бы! Боюсь, вы лишь потакаете их распущенности... Ни один ещё выпуск не был настолько своевольным – и всё благодаря вам, коллега, который одной ногой уже на пенсии. Читают что хотят! Творят что вздумается! Мыслят как заблагорассудится! Идут куда пожелают!..» – Козарац вновь зашагал по кабинету.
«А мне нравится, что они не позволяют нам их ограничивать!» - Вуичу тоже не стоялось на месте, и он тоже принялся расхаживать. - «И они такие, какие есть, а не потому, что мне пора на пенсию.»
«Но они не имеют никаких границ!»
«И с ними Сербия вырвется за собственные пределы!»
«Как же вы заблуждаетесь, профессор…»
Расхаживая по кабинету, директор Козарац и профессор Вуич удивительным образом не сталкивались, хотя порой казалось, что это неминуемо. - «Взгляните хотя бы на Йована Цвийича...»
«Уверен, что именно Йован Цвийич и прославит эту страну!»
«Он, извините, в Белграде вообще ориентируется?»
«Он мыслит масштабами вселенскими!»
«Вы так носитесь с этой Европой, только потому что преподаёте им иностранный язык!»
«Я учу их немецкому, но я понимаю и тот язык, на котором говорят они сами», - из всех преподавателей только Вуич осмеливался так разговаривать с директором. Защищая своих учеников, он забывал обо всем. - «И я не идеализирую их, они многого не знают - нет поколения, способного обучиться сразу всему. Но они научились главному - думать. Взгляните хотя бы на Михайлу Петровича».
«Гимназист-рыбак - это, в конце концов, непристойно! Вы же знаете, как мне было нелегко смириться с этим вашим разрешением участвовать в рыбацком конкурсе...»
«Рыбак, да! Но этот рыбак может вычислить, сколько капель течёт в Дунае!»
«Вы не внушили им должного трепета, который они должны испытывать при входе в самое величественное здание нынешнего Белграда. Убедитесь, что натворили ваши любимцы, своими глазами».
Директор Козарац резко распахнул двери, прервав спор. Профессор Вуич, не скрывая раздражения, зашагал по коридору к своему классу.
«Что вы натворили, помилуйте? И впрямь битва на Косовом поле... За какие грехи мне такое, что именно вы - мой последний класс? И теперь меня из-за вас отправят на пенсию!»
Профессор Вуич никогда не видел в классе такого разгрома:
«Что все это значит, господа?»
«Видите ли, господин профессор», — подал голос Павле Попович, видно, сегодня была его очередь, - «наш товарищ Йован Цвийич очень любит читать».
«И прекрасно! Пусть лучше читает, чем с вами, негодяями, болтается. Но хватит меня отвлекать! Что это все, помилуйте, означает?»
«Ученик Йован Цвийич имеет привычку, читая, расхаживать по классу, господин профессор. Натыкается на парты и ломает их...»
«Читает, ходит, ломает... О чем вы, вообще?»
Павле Попович принял вид невинной овечки:
«Мы лишь добрые и заботливые друзья Йована Цвийича, который вечно читает, а читая, расхаживает, ну вот мы и поотодвигали с его пути парты, чтобы он не спотыкался... А тут явился господин директор Козарац и совершенно не проникся нашим товарищеским отношением к Йовану Цвийичу, который вечно читает, а читая, расхаживает, вследствие чего...»
«Хватит, Попович, довольно! Почему не привели всё в порядок?» – профессор подошёл вплотную к Павле Поповичу.
«Мы хотели, господин профессор. Именно это мы и собирались сделать. Но тут явился господин директор и изволил распорядиться», - Павле Попович принялся расхаживать, изображая характерную походку директора, - «Ничего не трогать, пока не явится ваш классный наставник, паршивцы!»
«Профессор Козарац прав, я слишком вас распустил. Попович, как тебе не стыдно? Ты наказан и пойдёшь со мной. И все остальные тоже наказаны.»
«По книге принести, господин профессор?»
«Нет, с книгами покончено. Придумаю к завтрашнему дню что-нибудь. Попович, за мной!»
«А спорим, он поведёт его в топчидерский лес за грибами?» – предположил Михайло Петрович, к которому уже прочно приклеилось прозвище Рыбак.
И если бы кто-нибудь согласился, Михайло проиграл бы.
Профессор Вуич привёл Павле Поповича в шляпную лавку, забрать заказанные им летние шляпы.
«И что ты собираешься изучать? Литературу, помилуй?» – спросил профессор Вуич, примеряя первую холщовую шляпу.
«Да, господин профессор Вуич».
Существовало правило, зачитывавшееся гимназистам Первой мужской при поступлении. Оно предписывало, что ученик должен обращаться к профессору сначала по гражданскому статусу «господин», затем по школьному «профессор», и наконец, по фамилии. В данном случае получалось «господин профессор Вуич». В случае с директором «господин профессор, директор Козарац».
Профессора Вуича раздражал этот формализм, на котором так рьяно настаивал директор. И, зная, что это не нравится Вуичу, Павле Попович тщательно придерживался этого правила с ним, но «забывал» о нём в беседах с Козарцем.
«И надо мной поиздеваться тоже не прочь, да?»
«Мы вас почитаем, господин профессор Вуич. Чрезвычайно почитаем и спешим засвидетельствовать своё почтение при всяком соответствующем случае».
«Да брось ты дурака валять, что я, помилуй, слепой, что ли? Могу лишь пожелать тебе, чтоб и этот сорванец», — профессор указал на четырёх-летнего мальчишку, который, как ошалелый, носился по лавке, — «отнёсся и к тебе, когда ты, в свой черёд, станешь его учителем, с таким же чрезвычайным почтением. Как тебя зовут, малыш?»
«Йован», — отозвался непоседа.
«Запомни, Попович, это имя: Йован3», — сказал профессор Павле, затем с видимым удовольствием обратился к шляпнику: - «Господин Скерлич, примите мои уверения: шляпы превосходны. Чрезвычайно доволен, помилуйте».
Тем временем Милорад Митрович, обогнав профессора Вуича, ворвался в Капитан-Мишино здание4 одновременно со звонком. Замедлив шаг у двери с табличкой «Директор», он походя провёл пальцами по дверному косяку и уже собрался бежать дальше, как вдруг услышал:
«Митрович, опять опаздываете!»
Милорад замер как вкопанный. Подняв глаза, вместо директора он увидел Павле Поповича, с издевательской точностью копирующего Козарца, вынимающего часы из жилетного кармана. Павле дружески взял его под руку и втолкнул в класс:
«Сверяй часы с сердцем товарища, приятель».
Приглушённый смех прокатился по классу. Некоторые выпускники достали часы, другие приложили руку к груди, изображая клятву. Митрович выдохнул и проскользнул между партами на своё место, рядом с Михайло Петровичем. Тот, казалось, не заметил его, увлечённо натирая канифолью смычок.
Скрипку он носил с собой каждый день после 7 февраля 1883 года, когда учителем музыки был назначен выпускник Пражской консерватории Йозеф Свобода. Свобода сразу отметил талант Петровича. Каждое утро перед уроками они занимались по полчаса. А когда в 1885 году маэстро основал Белградский академический оркестр, гимназист Петрович стал в нём первой скрипкой.