Милован Витезович.
Шляпа профессора Косты Вуича.
Прогулка профессора Вуича
Продолжительность сна Косты Вуича, преподавателя немецкого языка в Первой мужской гимназии, зависела от времени года. Осенью и зимой он залёживался допоздна, а весной и летом вскакивал с первыми петухами. Вставал он почти всегда в отличнейшем настроении, предвкушая прогулку. Поднимался, одевался, без малейшего промедления выходил на улицу с шляпой в руках и, лишь закрыв за собой калитку, останавливался. Доставал из кармана аккуратно сложенную войлочную тряпочку, старательно смахивал ею с шляпы пыль, затем водружал шляпу на голову, тряпочку убирал в карман и вступал в Белград, осиянный прекрасным утром во все стороны света.
«Так рано, господин профессор, а вы уже на ногах».
«Да, да, помилуйте, кто рано встаёт, конечно. И вам доброго утра», - профессор Вуич не успел ещё пристроить шляпу, как её опять пришлось снимать. И делал он это особым, только ему свойственным жестом, широко разводя руки. Будучи человеком во всех отношениях широким, и комплекцией, и повадкою.
«Тому бог подаёт, господин профессор?» – почтительно спрашивал прохожий, не скрывая уверенности в положительном ответе.
«Вот, помилуйте, пройдусь по утренней прохладце»
«Холодновато даже, честное слово!»
«Ну, что вы, помилуйте? Намучаемся ещё от этой жары!». Из года в год, в конце апреля и начале мая, когда зацветали каштаны на Теразие и начинали благоухать липы на бульварах, расцветал и профессор Коста Вуич. И май 1886 года не стал исключением.
Профессор Коста Вуич был страстным последователем Атанасия Николича, писателя и политика, и лишь отчасти потому, что тот был его земляком из Бачки.
Следует отметить, что профессор не был его последователем ни в литературном, ни в политическом смысле. За его деятельность в качестве начальника и министра он не дал бы и ломаного гроша. Не считал себя в праве оценивать достоинства литературных произведений авторства Николича. А уж тем более не считал себя компетентным судить о «Полицейском уложении» 1850 года. Но Коста Вуич высоко ценил труды Йована Поповича и Атанасия Николича по созданию первых сербских школьных учебников, Сербского народного театра, Народной читальни и учреждению Общества сербской словесности.
Однако более всего он ценил усилия Атанасия в деле облагораживания и озеленения Белграда. Он поддерживал его стремление озеленить город: засадить его каштанами, яблонями, розами – одним словом, одеревенить Белград. Каштаны на Теразие и яблони на Кнез-Милошевой улице, разделявшие проезжую, верховую и пешеходную полосы, высаживали несколько поколений гимназистов – учеников профессора. Его страсть к посадке деревьев подарила городу множество тенистых уголков. Вот почему Атанасий Николич, создатель Топчидерского парка, Кошутняка и питомников в Топчидере, и нашел своих самых преданных поклонников в лице Косты Вуича и Эмилияна Йосимовича.
Профессор Коста Вуич не упускал случая подчеркнуть заслуги Эмилияна Йосимовича, который к тому времени уже стал именоваться Миливоем и подписал этим именем первый белградский проект водопровода и канализации. Ещё буквально вчера он размахивал «Сербским техническим листом» Йосимовича, тыкая всем встречным в нос фразу из миливоевой передовицы:
«Пока мы жили под турками, их сады хоть как-то очищали воздух».
Грузный, со разлапистой и довольно забавной походкой, профессор Коста Вуич заполнял собою всю улицу. Не считая шляпы, о которой он заботился благоговейно, одежда его была слегка потрепанной, как у старого богемного холостяка, но выдержанной в едином стиле. Носил он свободного покроя костюмы и в этой небрежности сквозила особая, лишь ему присущая элегантность. Под цветущими липами он остановился не только насладиться их благоуханием, но и чтобы поздороваться с другом.
«Как поживаете, господин Дышите-глубже? – опередил его почтенный приятель.
«О, моё почтение, господин Записывайте-за-всеми» – приветствовал он своего коллегу, профессора Большой школы Йована С. Миловановича, создателя «Сербской стенографии».
«Наслаждаетесь липовым цветением?»
«Давно уже, помилуйте! Который уже день город буквально пропитан ароматом липового чая!»
На следующей улице пахло иначе. Из ближайшей кафаны1 попахивало рыбой.
«Свежая рыба к вашим услугам, господин профессор», — остановил его хозяин кафаны "У семерых храбрых швабов"».
«Так вот откуда эта вонь? Помилуйте, что это?»
«Свежайшая рыба, профессор, вечернего улова».
«Должно быть, она вчера пешком пришла, эта ваша рыба, да ещё по самой жаре».
«У нас почтенное заведение», — хозяин гордо указал на вывеску, представляющую собой настоящее произведение искусства: на ней были изображены семеро смертельно перепуганных человечков в зелёных швабских костюмах, вцепившихся в длинное копьё, перед которыми сидел с любопытством рассматривающий их заяц. - «А вывеску эту нам писал сам Джура Якшич».
«Смотрите, как бы и ваша вывеска не провоняла рыбой. Джура бы в гробу перевернулся от эдакого амбре. Бывали мы с ним знакомы, он даже упоминал меня в гневном письме к министру, добиваясь перевода в Белград. И приводя меня в пример человека, которому в Белграде делать решительно нечего!».
Вот чего о Косте Вуиче никак было не сказать - так это что он обходил кафаны стороной. Достаточно было увидеть, как он замирал перед витриной "Короны", с вожделением разглядывая студни и запечённые свиные головы.
Если бы кто-то нанёс траекторию утренней прогулки профессора на карту, сразу стало бы очевидно, что она проложена по кратчайшим расстояниям между белградскими ресторанами. То, что этот маршрут был проложен идеально, блестяще доказал лучший математик Первой мужской гимназии Михайло Петрович, столь увлечённо погружавшийся в решение задач, что однажды в пылу вычислений перешёл со школьной доски прямо на чёрный сюртук прислонившегося к стене профессора Марка Лёка.
Тот же Михайло Петрович выдвинул теорию о методе, которым воспользовался профессор Вуич, определяя кратчайший путь, связывающий кафаны Белграда. Известно, что осёл не сделает и лишнего шага на привычном пути. Петрович полагал, что профессор Вуич в своё время нанял крестьянина с ослом, чтобы тот сопровождал его дней десять. Перед каждой кафаной животное получало пригоршню овса. Затем крестьянин отпустил осла, и он дважды прошёл знакомой дорогой самостоятельно.
Так и был найден кратчайший путь, на всем протяжении которого профессора опьяняли ароматы цветущих улиц и соблазнительные запахи белградских ресторанов.
Свою утреннюю прогулку профессор Вуич, по обыкновению, прервал заходом в кафану «Два друга» на углу Видинской и Вишничковой - заведение, прямо скажем, ветхое, готовое рухнуть в любой момент.
«Что ж так тянет тебя, дорогой Коста, к этой развалюхе?» – спросил, опёршись на ограду своего сада, поэт и отец поэта Йован Илич, человек, при виде которого каждый белградец почтительно приподнимал шляпу, тогда как сам он не снимал фески даже перед самыми знатными особами.
«Простокваша, господин Йован! Лучшая в наших краях. Ради неё одной я занёс бы это место в список городских достопримечательностей. Помилуйте, неужели ещё не пробовали?»
Из-за спины профессора Вуича показался экипаж. Мельком бросив взгляд, профессор узнал лошадь из конюшни министра юстиции Маринковича. В экипаже министра не было, но сидели его супруга и дочь Мирьяна. Когда экипаж скрылся из виду, профессор Вуич, поправив шляпу, неспешно извлёк карманные часы. За временем он следил нечасто, но когда уж обращался к хронометру, то делал это с подобающей важностью, будто отдавая должное самому Времени. Пора было на уроки. Об этом красноречиво свидетельствовало и положение стрелок, и появление министерского экипажа: госпожа Маринкович неизменно сопровождала дочь на занятия в Высшую женскую школу.
Будь профессор Вуич менее поглощён сверкой своего хронометра с министерским, он наверняка заметил бы своего ученика Милорада Митровича, притаившегося у садовой калитки и украдкой наблюдающего за экипажем. Возможно, он уловил бы и загадочный взгляд, который Мирьяна Маринкович бросила юноше. Воодушевленный этим взглядом, пылкий Милорад Митрович сделал было шаг вперёд и неминуемо столкнулся бы с профессором, представлявшим собой весьма солидное препятствие, не увернись тот в последний момент с проворством, удивительным для человека его комплекции.
«Смотри куда идёшь, Митрович, помилуй!»
«Смотрю, прошу прощения, господин профессор», - Митрович смущённо отпрянул и ухватился за первое попавшееся - сарай с садовым инвентарём. «Я просто… размышлял об этом сооружении - массивном, мрачном... И замученная лошадь эта, что тащит экипаж... беспрестанно... и представилось мне, что сарай сей - сама наша жизнь, которую мы, ээээ.... точно так же влачим за собою… так сказать...»
«Да ты, батюшка, прямо поэт-романтик! Задумал воспеть сарай и муки лошадиные? Жизнь наша, говоришь? Больно ты, Митрович, помилуй, впечатлителен!»
«Как вам будет угодно...»
«Вот и мой Бранко был таким же… Ладно, об этом потом… Беги-ка на урок, да смотри не опоздай. Чувствительность, помилуй, не причина для опоздания…»
Выпускники Первой мужской гимназии
Перед началом урока, профессор Коста Вуич обычно останавливался у двери класса, чтобы перевести дух и собраться с мыслями. За прошедшие годы он достаточно хорошо изучил своих подопечных, чтобы понимать: за дверью его может ждать всё, что угодно. К неожиданностям они приучали его методично и неуклонно. Даже когда казалось, что уж безумней последней выходки они точно ничего не придумают, им все равно удавалось его удивить. Единственное, в чем он не мог их упрекнуть их как классный руководитель, так это в слабой успеваемости.
Им все давалось играючи. Теперь, на пороге выпуска, они чувствовали себя центром мироздания. Только как бы не обрушили они на это мироздание небесный свод, – не раз ловил себя на мысли профессор, подозревая, что они способны и на это. Были дни, когда он испытывал гордость, что ему выпала честь стать их наставником, но чаще ощущал себя приговоренным - будто сама Судьба предопределила ему завершить свою преподавательскую карьеру именно с этим классом. Неприятности они умудрялись подстраивать ему и тогда, когда он был уверен, что знает их как облупленных. Всякий раз доказывая, что он вообще не понимает, что у них в головах. Когда профессор Зечевич высказал подозрение, будто именно они похитили тетрадь с его конспектами, плод многолетних кропотливых трудов, Коста Вуич твердо стоял на своём: его ученики невиновны.
«Помилуйте, уважаемый коллега, не желаю даже обсуждать ваши беспочвенные обвинения! На что им ваши бесценные записи?» – отрезал он и с этими же словами вошёл в класс:
«Помилуйте, господа, даже говорить об этом не хочется…»
«Так не о чем же говорить, господин профессор, наших рук дело», – отозвался Михайло Петрович, прежде чем профессор пояснил, что именно обсуждать он ни имеет ни малейшего желания. Профессор терпеть не мог, когда его прерывали.
«Помилуй, Петрович, в угол. И ни звука больше!» – бросил он безапелляционно.
«Дело в том, господин профессор…» – Михайло Петрович нехотя поплёлся в угол, растягивая слова в такт шагам.
«Ни единого слова».
«Как прикажете, господин профессор!»
«Ни слова, я сказал!» – профессор Вуич был полон решимости заткнуть рот Петровичу любой ценой.
«Просто хотел подтвердить, что понял вас», – не сдавался Петрович с показным смирением.
«Но продолжаешь болтать».
«Все! Стиснул зубы!» – немедленно отреагировал Михайло.
«Больше не скажу ни слова, чтобы не вышло, будто я же и мешаю тебе исполнить собственный запрет».
«Помилуйте, чтобы я после вашего прямого запрета и заговорил? Мне, господин профессор, подобная дерзость и в голову прийти не могла!»
«Хорошо, Петрович, пусть за тобой останется последнее слово. Молчу».
«Конечно! Произнести хоть единое слово было б ужасно невоспитанно с моей стороны!».
«Молчу!».
«И я».
«Ладно… Так вот профессор Зечевич обвиняет вас в краже его тетради. Помилуйте, господа, что за нелепые подозрения! Кому нужны его записи? Никому! А он всё сомневается… Хотя я прямо сказал: кому, помилуйте, они сдались?» – профессор Вуич любил задавать риторические вопросы, на которые либо сам же и отвечал, либо умело подводил к нужному ответу учеников.
«Как это «кому»?» - не удержался Петрович.
«Опять ты… Итак, вам они не нужны, ибо непонятно, что бы вы с ними стали делать. Вы, конечно, хитрецы и отпетые негодяи, все до одного… Но зачем? В ваших негодяйских проделках всегда есть логика. Помилуйте, и где тут она?»
«Ну да. Мы никогда ничего не делаем просто так, это вы верно подметили», - никто из учеников не пытался спорить, кроме упрямого Петровича.
«Тебе бы только препираться, да?» – профессор надеялся прекратить этот словесный поединок.
«Я лишь хотел объяснить, зачем нам записи».
«Это мы уже выяснили: вы их не брали. И не морочь мне голову загадками. Не желаю разбираться в математических выкладках! Доказывать потом будешь, в своём университете!»
«Все, что нужно, я уже доказал!» – стоял на своём Петрович.
«Что за чушь!» – отмахнулся Вуич.
«Действительно доказал», – вступился Павле Попович.
«Попович, в угол!»
«Но он прав, господин профессор».
«И ты, Проданович».
«Ну серьёзно, доказал».
«Как же вы надоели. Митрович, марш в угол. Цвийич, ты куда?»
«В угол, господин профессор, потому что ученик Петрович доказал, что профессор Зечевич сам не знает дат, которые от нас требует», – успел выпалить Йован Цвийич , прежде чем его прервали.
«Как это доказал, Бога ради?»
«С помощью этой его тетради, с вашего позволения».
«Тетради, Цвийич? Помилуй, я не ослышался?» – Профессор Вуич был ошеломлён. В своих ушах он ещё мог усомниться, но в учениках – никогда.