Собственные шаги в безлюдном коридоре школы, где еще совсем недавно учился Вадим, гулко отдавались в его больной голове. Брел сегодня в одиночестве, да и жил в последние время так же.

Друзей у него после аварии почти не осталось, и у мамы тоже. Отцовы сослуживцы и важные люди, которые не раз бывали в гостях в их доме, исчезли из их жизни очень быстро. Может, боялись, что мама попросит о помощи — денег в долг сыну на лечение. А она не попросила, сама справилась. Сами, вдвоем.

Конечно, мама берегла его. И даже несмотря на то, что сама переживала в тот момент страшное горе, при сыне не плакала совсем. Зато все теперь для него одного стало, о нем одном разговоры, ему тепло и забота. Однако без отца сама жизнь для Вадима словно потеряла смысл.

В памяти навсегда остался последний заданный отцу вопрос: «Что такое „Спелые решения“, папа?» Верес-старший тогда так и не ответил, а теперь не у кого спрашивать. И спорить не с кем, и брыкаться, и огрызаться… Вадиму же до безумия хотелось вновь услышать его голос, нытье о работе, о званиях, о личной важности, о будущем… Ведь то обещанное будущее могло случиться — должно было! Тем не менее оно не случилось. И сколько бы сын после не искал отца в зеркалах в его кабинете, — а он не то от отчаяния, не то от боли именно там его искал, и не раз, — они молчали.

Вадим остановился, осторожно растирая виски, при этом старательно обходя раненую бровь. Как же невыносимо болела голова. С утра даже кусок самой обычной пиццы с ветчиной и грибами в горло не полез, как себя не уговаривал. Тут главное, чтобы директор не увидел его в таком состоянии. Если Фрей заметит, что ему не стало лучше, сразу отправит в постель, а он належался уже, хватит.

И хотя Павел Петрович оказался единственным неравнодушным человеком, который помог Вересам и после трагедии, и сегодня не отказывал при необходимости, иногда его излишняя забота надоедала.

С первого дня пребывания Вадима в больнице, именно Фрей был рядом и с ним, и с его мамой. А также организовывал все необходимое. Позже, когда требовалось, приезжал и к ним домой тоже. Сначала помогал Вадиму вставать, позже — учиться заново ходить.

А сейчас? Ну а что сейчас… Верес-младший уже совсем здоров, а Фрей так и гостит по выходным в их доме. Что ж, Вадиму остается только вежливо улыбаться, когда каждую пятницу вечером тот приезжает к ним на ужин и остается до понедельника. Он, конечно, не возражает против присутствия Павла Петровича в их жизни и не бунтует. Да и что это изменит? Он за маму решать не собирается уж точно.

Зато в собственной жизни Вадим теперь решал вообще все. Для начала он многое пересмотрел в своей новой реальности пока лежал в больнице, и пока восстанавливался дома. И вот подставив себя под сложившиеся непростые обстоятельства, он пришел к выводу, что главным для себя другого должен стать не кто иной, как он сам.

Через полгода после аварии он вернулся к учебе в школе. А так как в человечность, сострадание и бескорыстную доброту больше не верилось, он, сам того не замечая, закрылся в себе. Других он словно не замечал, смотрел безразлично. Подставлять плечо хоть кому-то, он уж точно больше не собирался, ведь его не особо разбежались поддержать в беде. Так с какой стати он должен проявлять великодушие? Ни с какой. Люди не помнят добрых дел, значит, не стоит на них растрачиваться. Стоит развивать себя. И он так и делал, все больше и больше погружаясь в подробности жизни тех, кто говорит с отражениями.

Однако иногда правота Вадима подводила его же самого. А именно, когда приходили из полиции, аккуратно ворошили прошлое, вспоминали былые заслуги Андрея Андреевича Вереса и его особые способности и, намекая на возможную наследственную одаренность и сына, просили помочь с розысками чего-то или кого-то. И тут Вадим, если уж честно, терялся. Вроде, и не хотел никого выручать, а сам выручал. Противоречия кипели внутри него: «Нет, Вадим Андреевич, ни в коем случае не ведись на эти уговоры! Вспомни, как с тобой было. Помогли? Нет. А ты?» А он раздумывал, мялся, снова и снова отмахивался: «Не мое дело!» А потом злился на всех и на себя: «Если не мое, то чье тогда?» В пару минут обычно укладывался. После соглашался и помогал. Вернее, отражения помогали: Вадим обращался к ним с вопросами, потом слушал их, разгадывал подсказки, и находил, что просили.

Ну и конечно, во всем этом важным помощником ему стало маленькое зеркало… Да-да, именно зеркало, которое он вырезал из того слепого, которое с отцом везли Фрею. И которое Вадим до последнего держал и прижимал к себе. Он сделал его, когда вернулся домой из больницы, закрепил в пластмассовый корпус с цепочкой и носил на груди.

Вадим в мелочах помнил тот страшный день, и зеркало помнило. Слепое стекло в последнюю минуту перед аварией предупредило его об опасности: в цвете показало грузовик, который с тыла потерял управление. Только Вадим тогда еще не понимал зеркал. Боялся слепых без отражений, чувствуя в них опасность. Оказалось, оно предупреждало о близкой беде. Позже он, конечно, разгадал послание, но было слишком поздно…

Этому незрячему зеркалу тоже досталось немало. Ведь его разорвало на части от мощного удара «Спелых решений». Правда после столкновения уцелел один крупный осколок, который позже вернули маме Вадима вместе с останками их когда-то статусного семейного автомобиля и другими личными вещами. Из него-то Вадим себе маленькое круглое зеркало и смастерил. И оно ему ответило, отразив исключительно его одного. Если кто другой в него заглядывал — чернота.

— Тот, кто говорит с отражениями, говорит со смертью, — протянул Вадим, встретив себя осунувшегося в отражении именно этого зеркала. — А может, с собой говорит, со своей жизнью? Или нет?..

Убрав зеркальце за ворот футболки, Вадим побрел к лестничному маршу. Устал, вымотался за последние сутки, без сил был совсем, а сам в мыслях вновь и вновь оказывался на той скользкой трассе. Фура с тремя яблоками на боку, — «Спелые решения» эти, будь они неладны, — не выходили из головы вот уже три года. Сломили они тогда не только его тело, но и душу. И Вадим ушел в себя. Замкнуться же после аварии, оказалось куда проще, чем вновь открыться. Ведь воспоминания не оставляли его в покое, а делиться ими не получалось ни с кем вообще. И каждую ночь во снах он возвращался туда, где с отцом на легковушке залетели под грузовик.

Папу сразу насмерть, а сына по частям в больнице собирали. Локоть на куски раздробило. Левая рука переломилась, кость проткнула кожу и наружу торчала. Он в горячке не чувствовал ничего, упорно отстегивал ремень безопасности и не понимал, почему не получается. Пальцы скользили и не слушались, а они в крови были. А еще от «Спелых решений» он получил сотрясение мозга и перелом обеих ног. Большая кровопотеря, реанимация. В себя долго не приходил. Ног не чувствовал. Гипс и костыли до сих пор вспоминал с содроганием. Просыпаться не хотел по утрам. Думал, почему не сразу все для него закончилось? Кто его наказал так жестоко? И за что? Не было ответа… Ради мамы только и жил. Сидеть учился, позже ходить.

И ведь не заныл, ни разу не пожаловался, что не такой теперь как все. А он не такой! И гордится теперь самим собой, что не сдался.

Одноклассники отнеслись к Вадиму с деликатным пониманием, когда он вернулся в школу. Правда, не все. Одни жалели, другие сторонились его покалеченного, третьи делали вид, что ничего не изменилось. Для него же изменилось вообще все. Потому в сочувствии тех, кто отвернулся, он не нуждался и из своей жизни без сожаления их вычеркнул, а остальных не замечал, как таковых.

Из друзей остались только Артем и Алиса. Они были младше Вадима, но это не мешало им втроем постоянно нарушать правила: частенько сбегать с уроков, устраивать вылазки в город без разрешения директора, изучать по ночам школьные подвалы и чердаки. Много раз вскрывали сайт школы — Артем вскрывал. Все это Вадима от трассы отвлекало и увлекало в жизнь.

Бесил только Егор Ерихов, одноклассник Арофьевых. Все его ухмылки, подковырки, колкие шутки в сторону Вадима, не оставались им не замеченными. Егор то и дело посмеивался над парнем, делая замечания по поводу его внешнего вида после выздоровления. Слишком уж часто он жалил словами, откровенно подбивая Вереса-младшего на ответ. И однажды дождался. Бросил злой шутник в очередной раз, что без папенькиной поддержки нет у малолетнего калеки на костылях никакого светлого будущего: нет отца, нет карьеры, нет Вадима, и рассмеялся… А Вадим-то как раз был, и хоть чья-то поддержка, чтобы набить лицо острослову, ему не потребовалась. Егору же не помогла его фальшь, не прикрыв от крепкого кулака.

Как именно чинил расправу над обидчиком, Вадим не помнил. Вот как его оттаскивали от поверженного противника, как тот ныл у колонны в центре школьного холла, размазывая кровь по щекам, как хотелось вырваться из рук ребят и отвесить Егору добавки еще и костылем, осталось в памяти в красках и криках.

Потом Фрей долго читал нотации прямо на месте побоища и грозил отчислить Вадима за излишнюю жестокость. А он себя виновным уж никак не считал — он себя защищал. Разве нет?

Вот так стоял он и слушал нравоучения Павла Петровича, а сам исподлобья смотрел на зеркало, которое висело на той колонне, где недавно всхлипывал побитый юморист. И оно, стекло это вполне себе зрячее, Вадима отражать категорически не хотело. Он тогда мгновенно разозлился — внутри и без отражений кипело — и набросился на стекляшку с укором:

— Ну и что я опять не так делаю, отвечай?! Я все не так делаю, верно?! Все не по твоим чертовым правилам! Не нравится тебе, так ведь? Не смотришь? Вот и не смотри тогда больше на меня!

Он с размаху ударил в зеркало ладонью. Еще и еще колотил, и только когда отразился, уперся лбом в зеркало, проехал по нему указательным пальцем и уронил:

— Я и сам знаю, что не прав…

— Это ты с кем сейчас разговариваешь, Вадим? — раздался настороженный голос Павла Петровича за спиной.

Ситуация вышла из-под контроля, и Вадима окатил ужас — он здесь не один! Он забылся всего на минуту, а рядом по-прежнему стоял директор. Холодок пробежал по спине, и Вадим, развернувшись, уперся затылком в зеркало. Он с вызовом посмотрел на Фрея и промолчал в ответ. Как сказать, что отражения слышит и иногда даже в них попадает, ну вот честно, не знал. В психушку не хотелось. Однако дремавшая внутри особенность, которая проснулась в нем после того, как он очнулся в больничной палате, все чаще и чаще вырывалась наружу. Говорили с ним отражения, а он, странное дело, их понимал… Что делать дальше, вот честно, не представлял. Маме рассказывать пока не решался.

Встревоженный взгляд Павла Петровича перебросился на медальон, который болтался поверх школьного костюма Вадима, снова на него самого. Похоже, директор искал некий подвох или, напротив, ошеломляющую правду в глазах будущего выпускника. Потом он шагнул ближе, кивнул в сторону настенного зеркала позади Вадима и в многозначительной полуулыбке протянул:

— Давно беседуете?

— Нет, — сдержанно отозвался Вадим. Говорить или не говорить правду, он и сам не знал. Хотя, чего ему терять без папенькиной то поддержки? Верно, нечего. Признался: — Пару месяцев. Может, чуть дольше.

— Чего рассказывают? — как бы между прочим поинтересовался Фрей.

— Разное, — пожал плечами Вадим, слегка пнув мешок для обуви, который побитый Егор забыл, отступая.

— Тебя самого показывают? — недоверчиво сощурился директор, выхватив из кармана брюк звонящий мобильник, но так и не ответив, одним резким движением руки завершил входящий вызов.

— Не всегда, — буркнул Вадим и обернулся к зеркалу — отражало, значит, больше не злилось, уже хорошо.

— Пройдем в мой кабинет, Вадим, — предложил Павел Петрович, быстро настрочив в телефоне сообщение и тут же отправив его.

Вадим не противился. А смысл? Ясно же, что Фрей что-то знал и про зеркала, и про отражения. И все же по какой-то причине не спешил открываться. Ну и Вадим тоже не спешил. Подобрав с пола костыли, о которых совсем забыл, пока бился с Ериховым за личную справедливость, он побрел за директором. И пока шли, больше отмалчивался, в надежде, что все это лишь его домыслы. Когда же Фрей на полпути на третий этаж на лестнице преградил ему дорогу, сгреб в ладонь маленькое зеркало, болтавшееся на шее Вадима, и всмотрелся, а там оказалась темнота, от надежды его не осталось и следа — Павел Петрович о секретах проклятых стекляшек точно был осведомлен куда больше, чем ничего не понимающий в них Вадим.

— Слепые тебя видят? — очень тихо спросил Фрей, когда трое мальчишек лет десяти чуть не сбили их с ног, мчась с третьего этажа на первый в столовую.

— Да, — фыркнул Вадим, вовремя успев прижаться к перилам и избежав столкновения с самым упитанным парнишкой. А потом выдернул свою вещь из ладоней директора.

— Уверен? — хмыкнул Фрей, тут же спрятав руки в карманах стильных темно-синих брюк, и легко вбежал на самую верхнюю ступеньку

Не доверял ему Павел Петрович или просто проверял, Вадим понять не мог. И потому решив ни в коем случае не врать, он, неспеша поднимаясь, лишь чуть свернул с разговора:

— Я не люблю их.

— А они тебя? — не отставал Фрей, засыпая Вадима все новыми вопросами, от которых тот лишь больше терялся.

— Я… я не понимаю… — совсем запутался он, но при этом осознавая, что ему не уйти от непростого разговора.

— Неуправляемое общение с отражениями опасно. Знаешь об этом, Вадим? — предостерег его Павел Петрович, пока шли по коридору к его кабинету. — Для тебя опасно. Отец говорил с тобой об этом?

— Нет, — с трудом выдавил Вадим, сглотнув ком боли, что мгновенно застрял в горле при воспоминании о папе. И, не глядел на Фрея, продолжил: — Не говорил.

— Отец знал? — цепко сощурившись, надавил директор.

— Это… это после началось… после… — голос Вадима обрывался хрипотой, пальцы задергало, стало трудно дышать, и он остановился посреди пустого коридора.

И хотя каждый раз, когда подкатывала истерика, он запрещал себе расклеиваться, сегодня не сдержался — закрылся ладонями и шмыгнул носом, но быстро сумел побороть минутную слабость. А потом окончательно взяв себя в руки, он вытер глаза тыльной стороной ладони и, хмуро глянув на Фрея, процедил:

— Чего вы хотите от меня?

— Зря, Вадим, ты мне об этом сразу не рассказал, — смягчился Павел Петрович, мгновенно сменив твердость на сговорчивость. — Я ведь много чего знаю про все эти отражения. И могу помочь. И помогу, если ты прекратишь бунтовать. Понимаешь, дело в том, что ты можешь и не вернуться, если один, без поддержки извне, попадаешь в отражения. Кто-то всегда должен быть рядом, чтоб вытащить тебя, если отражения не отпускают. Кто-то, кто подстрахует. Можешь не выйти, не выжить, когда они слишком долго держат внутри себя.

— Пока живой, — устало хмыкнул он и чуть подернул губами в подобии улыбки.

Чего он только так разнервничался. Ведь Фрей просто рвался помочь, как обычно, а Верес-младший противился, как и всегда.

— Дорого платишь? — привычно участливо поинтересовался директор.

Вадим по-прежнему ничего не понимал, но теперь немного успокоился и наконец уступил:

— Я не знаю, Павел Петрович.

Фрей добродушно улыбнулся и ободряюще похлопал его по плечу:

— Сейчас выясним.

Щелчок замка, дверь в кабинет распахнулась, и Фрей предложил Вадиму войти. Оставив костыли при входе, он, сильно прихрамывая, проследовал внутрь и вдруг замер на месте. Первое, что он увидел — на рабочем столе директора три длинных осколка, целиком завернутые в черную ткань. Его мгновенно бросило в жар и закрутило в воронку настолько мучительной безысходности, что он задохнулся. Ведь он так долго искал выход из прошлого, чтобы перестало наконец быть больно, терпеливо дожидаясь обещанного «после», а его просто взяли и втолкнули обратно в треклятое «до».

Между монитором компьютера и принтером стояла стеклянная прозрачная рука на подставке и держала осколки. Они проходили навылет сквозь неподвижную ладонь и маячили у самого стола черными пиками.

Почему они в черном? Почему насквозь?

Почему ты не говорил со мной про отражения, папа …