Раненая зеркалом ладонь так болела и пульсировала под тугими бинтами, что шевелить ею Вадим даже и не пытался. Зато попытался собраться с мыслями: он в доме Шуйской. Григ накладывал ему швы, а после… После — это назойливое «после» … Ведь пока даже не понятно настало ли оно для Фрея и Арадного? Для Вереса-младшего вот точно настало. Странно так, необъяснимо даже: чем заслужил подобное участие от жизни? И за что? Особых заслуг за собой не помнил, вот прям добротой никогда не отличался, дружелюбием тоже, многолюдность не принимал для себя как таковую. Одинок, закрыт, неприступен — жив.

Глубоко дыша, прогоняя тревожные мысли, а заодно и проснувшегося внутреннего нытика, Вадим все больше возвращался в себя настоящего — в того, кто непременно соединит подсказки отражений в единое целое, проанализирует результат, взвесит все «за» и «против» и узнает, что скрывал человек, которого звали Роман Рихов. Или и сегодня зовут, и Рихов и сейчас скрывает. Ведь осталось совсем немного — по «Хитрому ходу» полагался еще один вопрос к отражениям. И Вадим войдет в отражения и задаст этот вопрос. А потом доведет «Хитрый ход» до конца. Чтоб не зря все было: ни дело отца, ни дело Антона, ни дело самого Вадима.

Тут главное для начала просто открыть глаза и привыкнуть и к теплому свету, и к переизбытку красного цвета. Ну а потом, часто моргая и прикрывая лицо ладонью, беззаботно улыбнуться, заметив у своих ног уютно устроившуюся Алису.

Она что-то до того увлеченно читала в смартфоне, что, когда Вадим приподнялся и осторожно дотронулся до ее локтя, вздрогнула. Обернувшись, она тепло улыбнулась ему и спросила:

— Как себя чувствуешь, Вадим? Лучше тебе? Ну и соня же ты. Который раз уже сутками дрыхнешь.

— Сутки? — неверяще выдохнул он, удобнее усаживаясь на кровати.

— Да, Вадим, сутки спишь, — подтвердила Алиса, придвинувшись ближе и заботливо пригладив его всклоченные волосы. — У тебя была высокая температура. И ты бредил. Хотели с ребятами скорую вызвать, но Матильда запретила. Сказала, ты сам справишься. Что тебе отражения якобы в этот момент помогали: то ли силой с тобой делились, то ли некой энергией. Ну, что-то подобное, я не разобралось, если честно. И тебя в таком состоянии ни в коем случае нельзя ни будить, ни тем более куда-то перемещать. Шуйская была до того непреклонна, что даже Григу не удалось ее переубедить. С ней, вообще, оказалось спорить бесполезно.

Некоторое время Вадим молчал, а потом кивнул, подался вперед, притянул Алису к себе и довольно выдохнул:

— Я очень соскучился, Алис.

— Я по тебе больше, — тут же ответила она и осторожно поцеловала его в губы.

И хотя в его личное пространство вероломно вломились, нарушая все границы, правила и запреты, на этот раз он не отстранился — сегодня он был готов принять новое, и потому обнял Алису и уже сам целовал ее. Но череду их с Алисой поцелуев неожиданно прервал возмущенный возглас:

— Григорий Петрович! Что тут у вас происходит?

Шуйская, ну, конечно, как же без нее… Стоило ей только войти в комнату, как Алиса дернулась назад, выпустила Вадима из объятий и прикусила губу. Он снова притянул ее к себе и оглянулся. Оказывается, тут и в самом деле был Григ. До прихода Матильды он, похоже, дремал в дальнем углу в кресле, а теперь лениво потягивался, потирая помятое лицо, и ворчал:

— Ничего страшного не произошло, Матильда Брониславовна. Как будто вам не было семнадцать.

— Было, в том-то и дело, что было, — пошла в наступление Шуйская, нависнув над Григом и уперев руки в бока. — Вы же сами, Григорий Петрович, сказали, что мальчику плохо! Что еще пару дней он даже говорить не сможет! А он вон что творит! Оба творят!

— Не говорит же мальчик? — развел руками доктор. — Согласитесь, Матильда Брониславовна, он сейчас ни говорит ни слова. Про другое я не предупреждал.

Надо же, доктор еще и искусным шутником был. Вадим недоверчиво смотрел на Грига: тот был непривычно заспанный, нервно оттирал очки, посылая Шуйской подслеповатые взгляды полные укоров.

— Григорий Петрович, сегодня вы несобранный и несолидный человек! — сильнее насела на него Матильда, топнув ногой.

— Да, — кивнул доктор, продолжая возиться с очками.

— Безответственный помощник! — не успокаивалась Шуйская.

— Все верно, — не отрицал Григ.

— Непрофессиональный Пилюлькин!

Внезапно Вадим расхохотался, и Алиса тоже. Некто Пилюлькин в его представлении уж точно никак не походил на раскрасневшегося от злости Грига.

— А вот тут я бы попросил, Матильда Брониславовна! — надуто запротестовал доктор.

— И не просите! — отрезала Матильда, погрозив собеседнику пальцем. — Моего одобрения вам не получить!

Григ нахохлился, а секунду спустя откинулся на спинку кресла, натянул очки на нос, собрал руки на груди в замок и прикинулся равнодушным:

— Все, Матильда Брониславовна, хватит! Мне не семнадцать. Я ничего не творил. Я вас не слышу. Говорите, что хотите, мне все равно. Вот вернется Фрей и… Кстати, Фрей!

— С этого и стоило начинать, — пробурчала Шуйская и, подойдя к окну, раздвинула шторы.

— Вадим, я смотрю, тебе лучше, — насмешливо изогнув бровь, произнес Григ. — И, как многие заметили, совсем лучше. Так что поднимайся, собирайся, и едем к Фрею.

— Что? — переспросил Вадим, выпуская из объятий Алису. — Сейчас? Куда это?

— В больницу, куда же еще, — пожав плечами, уточнил Григ. — Фрей хочет видеть тебя. Срочно!

— А к нему можно? — засомневался Вадим, то и дело перебегая взглядом с Грига на Шуйскую.

— Можно, — продолжил доктор, потерянно глядя на входную дверь. — С ним все в порядке. Ну, почти… Его перевели в общую палату, разрешили посещения. Не выписывают, правда, пока — наблюдают за состоянием. Отделался легким испугом, так сказать. Чего не скажешь про Антона…

Наступила тишина, и Вадим потупился в пол. Значит, будет у Фрея «после». У Антона будет ли?..

***

Что бы ни задумала Шуйская, выходя из дома степенной и невероятно элегантной дамой, уже в больнице в споре с Фреем она всю свою степенность растеряла. Элегантность, ради правды, она не теряла никогда. И теперь так пылко отстаивала собственную правоту, расхаживая по двухместной палате и при этом грациозно жестикулируя руками, что у Вадима голова шла кругом и от нее, и от их с Фреем спора. Вернее, спор был однобоким. Матильда много говорила, а Павел Петрович в ответ сначала лишь кивал. Глядел он только на Вадима — беспокойно так и растерянно одновременно. И это беспокойство тут же передалось самому Вадиму.

Фрей выглядел вполне сносно и бодро, чему юный сыщик был несказанно рад. Бледный только, вымотанный. И мало и неопределенно дискуссировал. Вадима же эта самая неопределенность раздражала.

— Нужно упокоить оставшиеся осколки! — уже в третий раз за последние полчаса предложила Шуйская.

— Ни в коем случае! — снова решительно запротестовал Фрей. — Я против! Это не выход!

— Ваше предложение, Павел Петрович? — уточнила Шуйская, сверху вниз глядя на сидящего на постели директора. — Что? Ничего. Нет вариантов? Нет. Тогда сделаем так, как рекомендую я.

— Повторяю, это не выход, — противился Фрей, не сводя испытывающего взгляда с Вадима. — Это самоубийство.

— Это выход, — убеждала Матильда. — Единственный!

— Я против! — упорствовал Фрей. — Я даже помочь Вадиму ничем не смогу и…

— Вы в любом случае помочь Вадиму не сможете, Павел Петрович! — оборвала его Шуйская и развела руки в стороны.

— Смогу, — пробурчал директор, потупившись в пол.

— Чем? Ничем! — все побеждала Шуйская, вновь пустившись расхаживать между кроватями туда-сюда. — В следующий раз вам, Павел Петрович, может вот так не повезти, и Рихов убьет и вас тоже.

— Это не Рихов! — взбунтовался Фрей, неожиданно резко вскочив на ноги. — Давайте вернемся в реальность, Матильда Брониславовна! Я вас очень прошу! Настоящий Рихов давно мертв, и вам это известно!

Шуйская остановилась у окна и, холодно глядя мимо собеседника, продолжила отстаивать свое:

— Он жив.

— Вы ошибаетесь, — усмехнувшись, отмахнулся Фрей. — По-вашему, дряхлый старик мог справиться с Арадным? С Арадным! Который работает в спецотделе полиции. Бред!

— Роман был там, — настаивала она, подскребывая алыми ногтями подоконник так мерзко, что Вадим подернулся. — Это не обсуждается, и не зависит от вашего неверия. И он не так уж и дряхл. Слепое зеркало дает ему и время, и здоровье. Не сомневайтесь. Вот Вадим тому прямое доказательство. Они с Романом невероятно похожи — считай братья по отражениям. Ведь после того, как мальчик угорел на пожаре, ему потребовалось полчаса для того, чтобы прийти в себя и дышать самостоятельно. В то время как вы, Павел Петрович, даже в реанимации побывали. Вадиму отражения помогают. Они восполняют его жизненные силы без каких-либо просьб с его стороны вообще — автоматически, так сказать. Авария опять же, в которую попал Вадим — просто вспомните. Мальчик вернулся в школу через полгода. Да — на костылях, да — глубоко раненный смертью отца. Но вернулся! Другие люди после подобных же травм только-только с постели встают через полгода. А кто-то не встает вовсе! Вот и с Риховым то же самое — отражения дают ему крепкое физическое здоровье даже в старости.

— Ну конечно! — осклабился директор, разбито растирая лицо ладонями. — Чушь!

— Это реальность, — твердила Матильда. — А теперь вернемся к главному: Слепое зеркало пора упокоить. И сделать это под силу исключительно самому зеркалу. Роман мне лично об этом когда-то давно рассказывал. Ведь если вы не в курсе, в старших классах мы с ним были очень близки. Он даже звал меня замуж. И пусть я ему отказала, как друзья мы общались еще довольно долго. Потому я точно знаю, о чем говорю: нужно упокоить другие осколки.

— По-вашему, это так просто, взять и использовать осколки зеркала Рихова?! — вскричал Фрей, шагнув в упор к собеседнице. — Бери и делай! Нет, это не так! А если так, значит — ловушка, и тот, кто их использует, уже мертв. Мертв, понимаете?! И все мертвы, кто случайно окажется рядом. Дальше только дело времени. Помните, что произошло в девяносто девятом?

— Помню! — отрезала Шуйская, гордо вскинув подбородок.

— И я помню! — прошипел директор, зло сощурившись. — Мы с друзьями тогда тоже наивно полагали, что останки затертого зеркала, которые мы нашли в подвале школы, совершенно безобидны и пусты. Мы забрали их себе как трофеи, довольны были и горды, что в археологи неожиданно заделались. Глупцы! И только один Андрей Верес предупреждал нас, что стекляшки опасны, их следует положить, где взяли. И ни в коем случае в них не смотреться. Никто ему тогда не поверил. Никто! Смеялись над ним за то, что он так глупо боится всего лишь зеркал. А он оказался прав! Трое погибли. Трое! А кто убийца — до сих пор не известно!

— Никто не говорит, что это просто и… — спокойнее продолжила Шуйская.

— Что именно нужно делать? — не вытерпел Вадим и, вскочив с кровати, встрял между спорщиками.

— Нет! — кинулся к нему Фрей. — Я. Тебе. Не позволяю! Не вздумай! Один ты не справишься!

— Я не один, — нахмурился Вадим и вытащил из-за ворота толстовки зеркальце на цепочке. — У меня есть друзья. И отражения.

— Тогда вы все умрете! — выговорил ему Фрей, хорошенько встряхнув за плечи. — А ты, Вадим, именно в своих горячо любимых зеркалах! Потому что ты не сможешь выйти из отражений без помощи! Ты. Один. Не сможешь!

— Скажите, как правильно выйти, Павел Петрович, — тактично отодвинув от себя директора, заявил Вадим. — И я смогу.

Фрей мгновенно охладел к нему, отвернулся, поплелся к постели и, исподлобья взглянув на Шуйскую, пробормотал:

— Что там с полицией, Матильда Брониславовна?

— Павел Петрович, — тепло улыбнулась Матильда, снова став самим достоинством и авторитетом. — Вы же прекрасно знаете, что у меня все всегда под контролем. И полиция тоже.

— Под контролем, как же… — пробурчал Фрей, взобрался на кровать с ногами и стал растирать виски. — Антон Арадный как?

Шуйская присела на край кровати, которую до нее занимал Вадим, и обронила:

— Сквозное пулевое ранение в грудь. Операция проведена, прошла успешно. В реанимации.

На минуту все затихли. Вадим понуро посмотрел вперед. Все это грустно, конечно, — и вызывало много вопросов. Особенно много вопросов было про взаимосвязь самого Вадима и отражений. Вот только задать их оказалось некому. Да и не до того было, если уж честно: порезанная рука снова проснулась и теперь так жарко пульсировала под бинтами, отстреливая болью в локоть и плечо, что хоть на стену лезь. Слабость снова поедала его изнутри, окатывая приступами удушья, а потом выливалась мелкими капельками пота на лоб, шею, спину. Какие уж тут вопросы…

— Нужно упокоить зеркала, — не отступала от собственного плана Матильда. — Я помогу и подскажу, что и как.

Тут Павел Петрович вдруг стал бледнее прежнего, завалился на бок и подтянул ноги к груди.

— Я все равно против, — пробубнил он.

— Осколок, что ты, Вадим, брал в руки в актовом зале, по-прежнему там, — объясняла Шуйская, элегантно положив ладони на коленях. — Другие найдешь в кабинете Павла Петровича.

— Их три у меня, — недовольно пропыхтел Фрей, укутываясь в одеяло по подбородок. — Зачем в зал? Это лишний риск.

— Четвертый, который пока на пепелище, тоже видит, и опасен для окружающих, ничем не меньше остальных, — пояснила Матильда, недобро сощурившись в сторону директора. — Все четверо должны перестать смотреть навсегда.

Теперь Вадим занервничал еще сильнее. Ведь если осколки на столе у Фрея, те самые осколки Рихова, то, как и когда туда попали, если раньше были в кабинете у Вереса-старшего? И самое главное, он не понимал, зачем отец держал их дома, если знал, что именно это за зеркала? Почему никогда не рассказывал, насколько они опасны?

— Рихов в любое время вернется за своими осколками, — предупредила Шуйская, вмиг став чересчур серьезной. — Они — как дети ему, ближе детей, дороже собственной жизни. Важно не опоздать и вовремя отправить зеркала в вечный сон, пока они не причинили вред еще хоть кому-то.

— Нет никакого Рихова, — закрыв лицо ладонями, простонал Павел Петрович.

— Только не бери осколок голыми руками, Вадим, — наставляла Шуйская, не обращая внимания на возражения Фрея.

— Это я уже понял, принял и усвоил, — поморщился Вадим, покосившись на перевязанную руку. — Тогда как?

— Знаешь, как хоронят зеркала, мальчик? — интриговала Шуйская. — Разбитые зеркала?

Удачно же Шуйская выбрала время для таких разговоров, ничего не скажешь. Он повел плечами, обеспокоенно глядя на собеседницу. Он себя в последнее время все больше на жизнь настраивал — другие же сегодня наперебой твердили о погребении.

— Осколок кладут один на другой зрячей стороной, чтобы они больше никого не видели и никому не навредили, смотрели лишь друг на друга, — продолжила Шуйская. — После заворачивают в черную ткань и выбрасывают в реку или закапывают в землю, желательно там, где никто не ходит и не живет.

— Хоронить зеркала, — нахмурился Фрей, снова сев и накинув одеяло на плечи. — Для чего вы об этом, Матильда Брониславовна?

— Так же и с зеркалом Романа, — продолжила Шуйская, смерив директора недовольным взглядом. — Правда, осколки эти можно брать в руки только, если ладонь и пальцы защищены черной тканью.

Как же все просто. Вот только слишком поздно. Узнал бы об этом юный сыщик чуть раньше, может, избежал бы такой жуткой раны.

— Рихов умен, — со значением произнесла Шуйская и, медленно поднимавшись с пустующей кровати, одернула подол темно-зеленого прямого платья.

— Нет никакого Рихова, — проворчал Павел Петрович, накинув одеяло на голову, словно капюшон, и зарылся в него подбородком. — Вы ошибаетесь.

— Я права, — настояла Шуйская и, подойдя к единственной в палате прикроватной тумбочке, достала из небольшой дамской сумочки мужские кожаные перчатки и протянула их Вадиму. — И он никому не позволит близко подобраться ни к себе, ни к личному зеркалу. Только Вадиму удается попадать в иллюзии из отражений Романа и видеть его самого. Только у него одного и получится остановить осколки.

— Цена, Матильда Брониславовна?! — возмутился Фрей, так резко хлопнув по подушке у изголовья кровати ладонью, что Вадим вздрогнул и шарахнулся к окну. — Назовите цену… и того, кто расплатится.