Проблемы начались сразу. Тлеющие стены — они шипели и источали удушливый дым. Едкий смог — он повис в комнате, и все сильнее раздирал горло и разъедал глаза, не позволяя сосредоточиться и понять, где находишься. Ну и конечно, невозможность задерживать дыхание — не дышать больше пары минут у Вадим не получалось. Потом он снова захлебывался чадом, давился им, кашлял.

Времени оставалось все меньше, и спасаться нужно было немедленно. Однако это не так просто, особенно, если ты обессиленно привалился плечом к обуженной стене и, как ни стараешься осмотреться вокруг, выходит жалкая возня. При этом дышать тебе по-прежнему нечем: грудь все сильнее распирает от тяжелого кашля. Конечно, нужно срочно выбраться на воздух — вон же впереди дверной проем. Правда без двери, но не в ней суть, а в наличии выхода как такового. Вот только даже тащиться вдоль стены тебе непомерно сложно. Ноги будто вязнут в невидимой тягучей трясине, и каждый шаг дается ценой неимоверных усилий.

Это все отражения так мучали Вадима, сомнений тут не возникало. Он же приказал им впустить себя. Приказал! Вот они и подчинились приказу. И впустили. А за то, что посмел управлять ими, он уже платит дороже обычного.

Однако это был еще не предел — плату увеличили многократно куда быстрее, чем Вадим ожидал. Обширные пузырящиеся ожоги на правой ладони — вот что уготовили ему отражения, стоило ему резко податься в сторону и упереться руками в старомодный шифоньер в углу. Закричав, он отскочил прочь, ссутулился и перехватил пострадавшую ладонь целой у запястья. И только когда боль немного стихла, сумел рассмотреть обидчика — слепое зеркало на дверце шифоньера. В пекле пожара оно раскалилось и до неузнаваемости покорежилось. А теперь, остывая в почерневшей лепнине, оно сумело отыграться за свои увечья — на Вадиме.

Рядом страшнее — от зеркала без рамы остался единственный оплывший кривой угол. Вадим отражался в нем в весьма неприглядном виде: исцарапанный, с порезами, ссадинами и кровоподтеками на левой щеке, подбородке и шее. На руках опалины. Грязные волосы спутались. Губы растрескались. Глаза воспалились, ввалились и, не переставая, слезились. Прямой нос заострился, да и все черты перепачканного гарью лица стали резче. И тут-то до Вадима дошло — он умирает, угорает от дыма, и даже не чувствует этого! Недолго думая, он бросился к искалеченному зеркалу с отражением, хлопнул по нему ладонью и прохрипел:

— Отпусти!

Не сложилось. На сей раз отражения не подчинились ему, и вместо того, чтобы выпустить, заперли в себе куда надежнее. Да еще и хладнокровных головорезов на него навели. Это Вадим осознал, когда в зеркале проявилось граффити: двое знакомых парней. Огромные несимметричные головы на хлипких шеях, белые лица, кривые ухмылки, черные глаза-точки у носа, тонкие руки с гнутыми в шишках пальцами. На драных майках корявых людей все та же надпись: «Ты ошибся!»

Вадим прекрасно понимал, к чему идет дело: с этими кривыми парнями ему не справится. Он и с одним не смог однажды, хотя был вполне здоров и полон сил. А уж сейчас прилично угоревший и частично обгоревший и тем более. Получается, он и в самом деле ошибся, попав в очередную ловушку Ромочки.

Или тут другое?.. Или это именно Ромочка путает его, чтобы он в панике не добрался до ответов как раз о Ромочке? Ну, конечно, ведь при входе в отражения, Вадим указал точное место, куда стремился попасть — второй корпус. А значит, он сейчас во втором корпусе… только пока непонятно в корпусе чего конкретно. Осталось только взять себя в руки, а там и разобраться во всем получится.

Но и тут не срослось. Стоило Вадиму крутануться на месте и осторожно шагнуть вперед, как носок его кроссовка ткнулся в упругую плоть. И он прищурился, вглядываясь в полумрак. А потом рванул назад.

Такого он не видел никогда, и не дай небо увидеть подобное еще хоть раз. Перед Вадимом в уродливых позах неподвижно лежали двое парней. Лица их были серыми, глаза неподвижно пялились в потолок, кисти рук скрючились, ноги вывернулись под неестественным углом. Из окровавленной груди одного торчал в зазубринах крупный осколок зеркала, у другого — из шеи.

Хотелось кричать, но кричать было нельзя. Тогда Вадим уткнулся носом в запястье, зажал в зубах прогорклый от дыма рукав пиджака и попятился, ища сквозь клубящийся дым путь к выходу.

— К выходу откуда? — прохрипел он.

«Откуда» сильно походило на заброшенный школьный лагерь или санаторий. Просторная прокопченная до потолка комната тоскливо смотрела в сумрак улицы пустыми глазницами окон в обгоревших рамах. В пелене смога сиротливо вырисовывались силуэты металлических кроватей: покосившиеся ножки, исковерканные спинки, разодранные сетки основания. По углам, сваленные в кучи ненужности, истлевали поломанные прикроватные тумбочки. Обезображенные ожогами стены редкими плешинами выдавали себя настоящих — глубокого синего цвета. Входная дверь спастись не смогла вовсе и, похоже, погибла в огне первой, приняв всю мощь пекла на себя. И только над останками косяка на стене сквозь обширные опалины продиралась единственная не сломленная пламенем надпись: «Областной госпиталь для ветеранов. Корпус 2».

Звенящее беззвучие нарушил шорох за спиной, Вадим обернулся и прямо перед собой увидел Романа. Тот не закрывался от дыма и не плакал грязными слезами, не кашлял и не метался в удушье. Он, высокомерно задрав голову, ухмылялся, глядя… сквозь Вадима:

— Ты не справился, детка! Да, ты ошибся. Ты опоздал. Ты умер!

Ну а потом Рихов напал: бросил вперед правую руку, в которой сжимал пистолет, и направил его дуло в лоб Вадиму. Раздался выстрел. Пуля со свистом пронеслась мимо. Кто-то вскрикнул и упал, но пока не Вадим. В ту же секунду по зеркалу меж двух окон лениво поползла капля крови, оставляя бордовый след. После из праха пожарища восстала страшная тишина, а не один из погибших подняться больше не смог.

Вадим снова не справился. Его затрясло. Он силился обернуться, чтобы в полумраке подслеповатой палаты на полу среди битых зеркал разглядеть лицо только что убитого человека, но не получалось. А когда все же разглядел, не сдержался и закрылся ладонями, застонав сквозь зубы: подросток это, может на пару лет Вадима младше, не больше. Худощавый, черные волосы, тонкие запястья, часы… Вадим задрал голову, чтобы больше не смотреть на покойника. Несправедливо все это… Зачем?.. За что?..

— Теперь ты, детка! — продолжая издевательски смеяться, произнес Роман.

Оказалось, что рядом с теми двумя, что были убиты осколками зеркал, стоял еще один человек — нескладный худощавый юноша в мешковатой школьной форме и в несуразных очках с толстенными линзами. Он испуганно смотрел в сторону только что застреленного парнишки и то и дело отирал мокрое от пота лицо чумазыми руками.

— А вот ты, детка, у нас как раз справился! — нахваливал его Роман, неспешно прохаживаясь между окровавленными телами и слегка пиная их мыском ботинка. — Ты все сделал, как я говорил! Да, ты их заманил ко мне! Ты молодец!

Тот старшеклассник, что стоял около убитых, криво улыбнулся и, не сводя с собеседника испуганного взгляда, нервно рылся в карманах короткой куртки. И тут Рихов направил пистолет и в его сторону и бесстрастно уточнил:

— Вот только есть поправка, детка. Ты предатель!

— Нет, стой, не надо! Ты же обещал! — громко завопил изменник, попятился к двери и, словно сдаваясь в плен, вскинул дрожащие руки. — Ты обещал мне другую жизнь!

— Я тебе ничего не обещал, детка! — пронзительно рассмеялся в ответ Роман, прицеливаясь. — Я предложил. Ты согласился. Однако ты предал! Да, ты ошибся! Ты умер!

Грянул выстрел, за которым последовал грохот. Потом тишина. Вадим зажал уши ладонями, зажмурился и уперся подбородком в грудь. Сердце рвалось наружу, и хотелось выть, а сам молчал.

Ну а потом послышались сдавленные всхлипы, и Вадиму предстала сцена пострашнее прежних: Рихов, не церемонясь, поставил ногу на грудь мальчишке, которому досталась первая пуля, и который, как оказалось, еще дышал. Рихов хищно прошипел:

— Живучий же ты, детка. Но зря стараешься. Да, сам себе мучения продлеваешь. Я помогу. Я избавлю.

Парнишка захрипел, неестественно вывернув голову. И как раз тогда Вадима охватил ужас — знал он этого молодого человека. Да, не понял сначала, а пригляделся и разобрался, кто перед ним. Ну, конечно, даже по черным волосам должен был догадаться, кто перед ним. Пусть и без стильного пробора… Только не могло же все это быть правдой? Год какой здесь? Вадим снова глянул на Рихова, но из-за сильно перепачканного сажей вперемешку с кровью лица, определиться с возрастом так и не смог. И тогда он перекинулся взглядом на собственные часы и похолодел: девятнадцать девяносто девять…

Тем временем Рихов уже приладил дуло пистолета ко лбу раненного, который, испуская хрипы, возился в бурой жиже на полу, и сухо произнес:

— Ты умер!

— Нет! — закричал Вадим.

И в тот же момент именно Вадим получил от Рихова удар осколком зеркала в живот. Острая, всепоглощающая боль пришла сразу, стоило заточенному стеклянному лезвию легко войти ему под ребра слева, и Вадим задохнулся ею.

Как и когда Роман оказался прямо напротив него, куда делся пистолет, труппы на полу и раненый старшеклассник, Вадим так и не понял. Однако то, что Рихов мастерски управлял отражениями, и те беспрекословно воплощали в идеальную иллюзию любые его чудовищные замыслы, не подвергалось сомнению. И помогали ему убивать, когда это требовалось — вот как сейчас.

— И ты тоже не справился, детка. Да, и ты тоже ошибся, — расплывшись в издевательской улыбке, пропел Роман. — Ты, как я. Мы похожи. Нельзя так, детка. Ты умер!

Одной рукой Рихов крепко по-отечески обнял юного сыщика за плечи, а другой рывком еще глубже втолкнул осколок ему под ребра. Вадим, сотрясаемой мелкой дрожью, обмяк, но Роман, чутко следивший за тем, чтоб мальчишка встретил смерть непременно стоя, не позволил ему опуститься на пол и облегчить себе страдания. И потому корчась от невыносимого пекла в животе, слыша собственный хрип и чувствуя, как по подбородку потекла кровь, вырываясь откуда-то изнутри, Вадим из последних сил бросил руку себе на мокрый бок и тут же наткнулся на пальцы Романа. Рядом нащупал и основание осколка его зеркала. Выгнувшись всем телом вперед, он сдавил стекло в ладони и выдохнул:

— Отпусти меня…

Роман в ответ расхохотался, а Вадим сильнее сжал стекляшку и сломал ее, неминуемо оставив острие ее внутри себя.

— Отпусти… — прохрипел он и заметался в горячке.

***

…Как вдруг очнулся не то от настолько сильного шлепка по лицу, что дыхание перехватило, не то от приказа:

— Выходи, Вадим Андреевич! Выходи немедленно!

Конечно, он в отражениях… Где же его еще так бездушно искромсают, как не в них. А значит, ему и в самом деле следовало бы уже вернуться в реальность. Но сделать это оказалось не так-то просто. Вот его снова обидно ударили по лицу и назвали по имени. Надо бы зацепиться, да хоть за имя, или за ту же обиду, но что-то было не так. И Вадим как со стороны видел зеркальное крошево на полу, и себя, лежащего среди него, неестественно искривившегося всем телом в сторону от собственных ног. Еще он как-то уж совсем всхлипывал и тяжело стонал, а когда припекало в животе, стремился снова метаться. Вот только при любом движении его останавливала невыносимая боль, и он ненадолго затихал.

— Отпусти меня… — принялся заклинать он, пялясь в плотный смог над собой, когда реальность прояснилась куда четче прежних возвращений в нее. — Отпусти…

Ну а смог, словно услышав его отчаянную мольбу, наконец уступил и чуть развеялся. А после, продолжая таять, и вовсе раздобрился и выпустил на первый план силуэт склонившегося над Вадимом человека — Антона Арадного.

— Ты вышел, Вадим, — так же самоуверенно, как и всегда, подбодрил его Антон, закрываясь предплечьем от дыма и при этом кашляя. — Вышел. Все…

И ошибся. И эта ошибка стоила ему слишком дорого.