— Тильда — это Матильда… Брониславовна…

Гнетущее перешептывание за спиной так сильно взбесило Вадима, что он вмиг словно разучился критически мыслить. Нет, нет, все это ему в очередной раз просто мерещилось. Похоже, что отражения путали — он уже почти научился отличать реальность происходящего от их искусных иллюзий. Не было здесь никого. И голосов не было. А Вадим был, и держался, как мог, и не поддался туману в голове.

Впереди вновь заплясал блик света, и юный сыщик присел на корточки и потянулся к нему рукой. Однако, сколько бы он не шарил по пыльному полу, пытаясь найти хоть что-то, результата не было.

— Тильда — это Матильда… Шуйская… Лично Рихова знала…

Наконец он нащупал кое-что интересное — стекло. А когда пригляделся внимательнее, понял, что перед ним довольно крупный осколок старого зеркала.

Паршиво…

И тут часы на его правой руке запищали упреждающим звуком и на экране замигало время: двадцать два тридцать. Вадим вскочил на ноги, отшатнулся назад и запаниковал. Цифры мельтешили, размывались в тусклое пятно и снова сливались в четкий контур, меняясь на двадцать-двадцать четыре. Не может быть! Снова! Вадим задергал браслет, пытаясь расстегнуть замок, но не выходило.

— Двадцать-двадцать четыре! — занервничал Вадим. — Скорее, ну скорее же!

Он торопился, но пальцы соскальзывали, и никак не получалось открыть незатейливый механизм.

— Давай, давай, давай же! — заклинал он. — Ну, пожалуйста! Не хочу, чтоб меня как вчера снова резали ножом.

И вот наконец механизм поддался: раздался желанный щелчок, и устройство соскользнуло Вадиму в ладонь. Однако была еще одна неразрешенная проблема: двадцать-двадцать четыре на табло так и не отставало. Тогда он швырнул обезумевшие часы в полумрак об стену, как сделал на его глазах Фрей, абсолютно уверенный, что вопрос на этом закрыт.

Но вышло иначе…

Ответом на его дерзкую выходку было едкое шипение:

— Найду каждого сквозь годы…

Надо же, как интересно… И как знакомо. Снова Рихов?.. Вадим попятился и завертел головой в поисках невидимого собеседника. И нашел его куда быстрее, чем ожидал: мгновение спустя из темноты прямо на юного сыщика вырвался крепкий молодой человек. Черные зачесанные назад волосы, темные карие глаза, хищный взгляд исподлобья, ломаная полуулыбка. Вот же он — Рихов!

— Каждого! Сквозь годы!

Нужно было спасаться, и юный сыщик рванул назад, но Роман опередил: перехватил правое запястье парня и в его раскрытую ладонь впихнул осколок зеркала. Потом Рихов резко сжал воедино пятерню Вадима и направил острием ему же в шею.

Но что же это?.. Руки и ноги Вадима неожиданно отнялись, закоченели, и он растерялся. Ведь не могло же быть происходящее правдой?! Оказалось, что могло — он и в самом деле был словно парализован.

Между тем Романа рывками приближал подневольную руку парня к его же горлу. Еще и еще. Сантиметры сокращались, и вот-вот его должны были зарезать проклятым слепым стеклом.

— Нет, только не так! — сдавленно захрипел Вадим. И тут же задохнулся, когда острие осколка коснулось подбородка.

Ну а Роман высокомерно задрал голову и осклабился:

— Да, все так и будет, детка! Это будет только твой выбор. Вернее, так все подумают. И поверят!

Ну нет, Вадим никогда с собой так не поступит!

— Одинокий, самолюбивый, надменный, жестокий, но при этом никому не нужный — это все ты! — ликовал Роман. — Да, силен, детка, ты очень силен! Ты легко входишь в отражения, почти без потерь из них возвращаешься. Почему — не знаешь. И себя не понимаешь. Не принимаешь, и никогда не примешь. В этом кроются все твои поражения — мои достижения! Да, ты хочешь это остановить! Правда пока и сам об этом не знаешь. Я — Роман Рихов — знаю. Я остановлю. Точнее, помогу тебе остановиться. А другие, детка, поверят, что ты остановился сам.

Какие еще другие?.. Да что тут вообще происходит? И почему он так нелогично обездвижен? Возможно, Роман вот только что сломал ему шею или спину? Но… тогда, почему Вадим ничего не почувствовал? Может, когда нею сворачивают, это и не больно вовсе?..

Или тут другое…

Другое и вполне логичное: после аварии, он так и не поднялся и навсегда остался беспомощным овощем на руках у разбитой горем матери. Не было костылей и возвращения в школу, института. Выжил только Вадим… Выжил и не встал больше, не вернулся. Просто потерялся в искаженных отражениях, а сам все эти годы верил, что живет нормальной жизнью.

Ну нет! Или да? Или да, Вадим Андреевич?! Как же так?.. В отчаянии он перевел взгляд в сторону окна — Алиса. В висках застучала безнадега: «Не выйдешь ты, сыщик, на этот раз…. Все, теперь точно все. Еще и Алиску с собой утащишь».

Оказалось, она была на прежнем месте: стояла на подоконнике, упираясь в стекло ладонями, и увлеченно следила за таинственным снежным танцем во дворе школы. Вадим без голоса просипел сквозь стиснутые зубы. Но она не оборачивалась — просто не слышала, что плохое рядом.

Проследив за ним, Роман просеял хищной улыбкой и так же прошипел:

— Ты прав, детка! Так даже интереснее! Да, сначала, в порыве ярости после выхода из отражений ты расправился с девчонкой. Ну а после… после осознав тяжесть преступления, испугавшись расправы и, понимая, что жить дальше с подобным грузом на душе не сможешь — с самим собой! Я гениален! Ну, признай это напоследок! Признай же!

С этими словами Роман требовательно подтолкнул Вадима в сторону Алисы. Потом еще раз. А юный сыщик в ответ только чаще и обрывистей задышал. Нет, же нет! Только не так! Он живой и ходячий! Он настоящий. И Алиса настоящая. А Рихов этот какой?..

Вадиму хотелось кричать: «Беги, Алиска, спасайся!» А голоса не было. Как в страшном сне, когда паникуешь, кривишь губы, выворачиваешься наизнанку, но ни звука из тебя не выходит. И ты пропадаешь, не способный спастись. Ты изнемогаешь, бессмысленно мечешься в последней горячке. И при всем этом ужасе видишь себя, как со стороны. Как в отражениях.

Последовал еще один толчок в спину.

Отражения, ну, конечно! У Рихова оно одно, за Вадима все другие. Только, где их взять, эти другие, если рядом ничто не отражает? Нет зеркал, стекла далеко, собственные руки, как безвольный плети, а сам он — сутулое одеревенелое изваяние. И теперь другой за него решает, как, когда и чем закончить его жизнь.

Еще толчок.

Вадим сломался от безвыходности, бессилия и опустил голову — не хотел видеть, что дальше будет и как. Но тут заметил на груди поверх толстовки свое маленькое слепое зеркальце.

— Помоги… — в отчаянии прошептал он.

Конечно, зеркальце не промолчало, мгновенно заговорило и показало Вадима другого — растерянного. А за спиной его топталось нечто — не человек, нет. Тот, кто им управлял, оказался целиком соткан из сотен зеркальных осколков разных форм и размеров. В каждом из них отражался во весь рост именно Рихов. Стекляшки подрагивали и противно звякали, подвижные были, перекатывались, переливались Романом.

Осколков много — отражение одно…

Пока Вадим метался в собственных мыслях, ища хоть какой-то выход из сложившейся ситуации, оказался прямиком за спиной Алисы. На беду, он так и не смог с собой справиться, и потому Роман уже высоко задрал его руку с осколком, замахнулся и стремительно понесся вниз. Алиса не шевелилась. Еще секунда, и все должно было для нее закончиться. И только тогда к Вадиму вернулась чувствительность. Он рывком откинулся назад, ударил затылком Рихову в лицо и с силой сдавил крупный осколок в своей ладони. Порезав руку, он закричал, но хватку не ослабил — с хрустом сломал стекло пополам.

— Отпусти! — потребовал он и неожиданно почувствовал власть над этим зеркалом.

Грани осколка мгновенно оплавились, и он разжижился и желейным ручьем потек на пол. Осколок непонятно от чего погибал в раненной ладони Вадима и падал ему под ноги густыми сверкающими каплями, разъедая линолеум.

— Нет! — сокрушенно взревел Рихов и пошатнулся. Он вслед за сломанным детищем тоже чуть обрюзг и потек. — Ты заплатишь мне, за это детка! За все заплатишь! И за всех! А все за тебя!

Оплывшими руками Роман кое-как выхватил пистолет из тающих брюк, и воткнул дуло Вадиму между лопаток. А Вадим только и успел сжать в ладони собственное маленькое зеркало и дернул головой к выходу — как раздался выстрел. Юный сыщик дрогнул, словно от боли, но боли при этом не почувствовал. И зрения не лишился. Потому вполне ясно увидел и узнал, стоящую в проеме двери пожилую женщину в красном платье — совсем недавно именно она предупреждала его об опасности.

— Что же ты такое делаешь, Ромочка?! — укорила его женщина, надменно вскинув подбородок. — И зачем? Зачем убиваешь?!

Ответа не последовало. Зато последовало искажение реальности: Рихов теперь стоял напротив Вадима, но уже без пистолета. При этом выглядел Роман не очень — он обмяк, лицо обезобразилось. Карие глаза его поползли по кривым щекам к перекошенному подбородку. Шея вздулась, и из-под ее кожи брызнула глянцевая жижа.

Дальше стало хуже: просела к исковерканным плечам одутловатая голова уже без лица вовсе: только наплыв из расплавленного зеркала. Потом тело Романа наполовину съехало с распухших ног, капая на пол вязким стеклом. И еще минуту спустя весь он стал одним блестящим желе.

Вадим справился. Да, дышалось пока больно, но и тут он справится — не первый раз выходил из отражений. А пока не вышел, он разбито смотрелся в свое маленькое зеркало — единственное, которое сейчас не плавилось от его прикосновений. И пусть и слабо, но улыбался самому себе в отражении, мысленно ставя плюс за самообладание и контроль.

Ну а потом пришла беда: Вадима рывком затянуло в зловещую жижу на полу, оставшуюся от Ромы.

Уйдя с головой в глубину и увязнув в тягучем месиве, как муха в янтаре, он, конечно, остался без воздуха и запаниковал. Потом потерял ориентацию, ведь в глубине месиво оказалось безликим, странно поблескивающим и нереальным. Казалось, выхода просто нет. Ловушка захлопнулась. После только смерть. Но Вадим не зацикливался на смерти, он искал жизнь. И искать ее принялся сразу: задергался в стремительно твердеющем стекле, раздирая густую трясину вокруг себя, лишь бы суметь вынырнуть. Однако трясина как раз на стороне смерти и была, потому сильнее душила пленника, заползая в глотку через нос, и разъедала глаза.

Отступать сейчас нельзя. И Вадим не отступил. Он боролся, рванул вверх, а потом, растерзав руками мерзкую жижу, вырвался-таки из омута, вынырнул, жадно вдохнул и закашлялся.

А потом Вадима увидел зияющий чернотой дверной проем, который вел в коридор. Так вот же оно — спасение, всего-то в двух шагах. Но не все так просто. Его вновь утягивало в топь: ног уже не чувствовал совсем, грудь и плечи сдавило словно прессом.

Не выбраться ему еще раз, не сможет, нет…

Увы, он растратил самого себя практически под ноль в проклятых отражениях. И хотя точно знал, как выйти именно из этого, и даже изловчился вырваться из топи еще раз, чтобы успеть хлюпнуть ладонями по мерцающей трясине и приказать: «Отпусти!», было слишком поздно.

***

Жуткий вопль, и Вадим зажмурился, бешено прорываясь непонятно куда затылком. Ведь даже несмотря на то, что он хорошо понимал, что прямо сейчас все-таки выходит из отражений, ни собраться, ни сосредоточиться не получалось. Живой — и на том спасибо. Еще он нелепо распластался на полу — тут с благодарностью не торопился. Мало того, что ноги его подогнулись в коленях и неестественно вывернулись влево, так еще и затекли так, что теперь не встать.

Однако хуже всего было то, что его не переставало трясти. Ведь эта самая тряска не позволяла толком перевести дыхание и сфокусировать взгляд на Алисе, которая сидела рядом на коленках и тормошила его за плечи. Может, по щекам хлопать пыталась, он не разбирался пока. По шее вот точно скользила, наверное, в надежде найти пульс. Когда же она поняла, что Вадим вернулся, на удивление ловко помогла ему сесть, потом крепко обняла и стала бережено гладить по спине.

— Вадим, что с тобой? Ты кричишь! Страшно кричишь! Что происходит, Вадим? Где ты сейчас, где? Как тебе помочь?

Долго волноваться он ей позволить не мог. Ведь сам себе давал обещания не втягивать ее в истории с отражениями, чтобы не травмировать ее психику. А раз уж втянул и травмировал, выкручивался теперь как мог. Потому пусть и с трудом, но обнял Алису в ответ, уткнулся носом в ее плечо и соврал:

— Нормально все, Алис. Уже нормально…

Дрожь не уходила, потому ясно понимать происходящее пока получалось не очень. Особенно не получалось понимать, целые его ладони или нет. Он смотрел на них с недоверием. Так-то ни порезов, ни жижи на них не обнаружилось, но отголоски боли, что он прочувствовал по ту строну отражений, до конца не отпускали ни тело, ни рассудок.

Подняться на ноги получилось не сразу, да и то при помощи Алисы. Ожидаемо, конечно… В меньшей степени Вадим ожидал, что его часы все еще светятся и по-прежнему настаивают на своем: двадцать-двадцать четыре. Он опасливо покосился на дверь, у которой валялись часы и на сами часы тоже. Время на табло запуталось, сбилось со счета положенных секунд, потерялось в бесконечности суток и взбунтовалось против обыденности. Оно обновилось и необратимо изменилось — переродилось время в очередную трагичную дату.

А Вадим в кого сейчас?..

— Шуйская, говоришь… Матильда Брониславовна… — напряженно проговорил он.

— Вадим, что происходит? — шепотом произнесла Алиса, куда испуганнее его само глядя на спятившие часы, которые, не унимаясь пищали у двери. — Снова эти твои жуткие отражения?

— Снова, Алис, — кивнул он и, нащупав в кармане толстовки смартфон, вытащил его и сжал в подрагивающих руках. — Как говорится, допустимый осознанный риск — это часть работы сыщика. Приходится привыкать.

— И когда же это ты успел захотеть стать сыщиком? — недоверчиво сощурилась Алиса, одним ловким движением расправив капюшон его толстовки, который почему-то оказался впихнут за шиворот. — И тем более стал им? Мне все время казалось, что именно от этого ты и бежишь.

— Я… Я и не хотел, — криво улыбнулся Вадим, большим пальцем шаря по тонкому торцу смартфона, ища, где включить. — Однако и убежать не смог.

Нервы и без того были на пределе, так еще и экран телефона взбесил: проснулся, только когда Вадим сильнее поднажал. И даже тогда не сразу впустил. Видимо, не поверил, что свои, и незамедлительно затребовал пароль. А очень зря, Вадим ведь и поколотить мог. Однако он сдержался и вбил негнущимися пальцами четыре заветные цифры.

Все-таки получилось, и даже с первой попытки. Правда сначала внутри гаджета словно задумались, присмотрелись внимательнее и убедились, что хозяин. Только после этого приветливо засветился рабочий стол, услужливо вывесив на первый план дату и время, бонусом тучку со снегом и минус два справа. Вот и камера готова ко встрече с вами, Вадим Андреевич, и приложения окошко к окошку в отдельном меню аккуратно собраны, как вы любите. И порядок у нас, и чистота, заходите, заходите. Вот и будильник вам, чтоб не опоздать, если куда надо. Не признали сразу, сейчас исправим. Обновлений самых свежих сорок семь, не хотите?

Вадим не захотел, нажал позже. Сам бросился в контакты — ему нужно было срочно к Арадному. Звонить так поздно он не стал, потревожил емким сообщением: «Шуйская».

Ответ был быстрым, как и полагалось отвечать тем, кто умел опережать других: «Раритетное в красном дереве: девятнадцать-семьдесят восемь».

Прислал это — и дальше тишина, явный намек на то, что дальнейшие вопросы неуместны. Арадный, что тут скажешь, — правила игры у него неизменны.

Однако Вадим считал, что вопросы уместны, да и в правилах еще не до конца разобрался. Ясно же, что ему указали очередную дату для входа в отражения. Только вот чем ему расплачиваться за этот новый вход, если он и за старый не полностью рассчитался? Такими темпами расследования надолго его не хватит уж точно. Но и отступить он уже не мог.

Зато вполне мог опустится на пол, свернутся усталым калачиком у Алискиных ног и осознать главное: если сейчас не откроет ей своих чувств, после может просто не успеть сделать этого. Поэтому, стоило ей присесть рядом, как он без спроса приютил голову на ее колени и уверенно произнес то, что не решился сказать сразу после ее неожиданного признания в любви:

— Я. Тебя. Больше…