Утром 7 июля я вышел на прогулку по городу. Моей первой целью было Каспийское море; по узким улицам я спустился к пляжу. Море простиралось до самого горизонта и под утренним солнцем, искрясь от свежего бриза, казалось особенно голубым. Но на водном зеркале не видать ни паруса, ни корабля, ни лодки. Ровный песчаный пляж был усеян смуглыми телами купающихся мальчиков. Это величайшее озеро земли ничем не отличалось от любого моря – по крайней мере, на первый взгляд. Пожалуй, только отсутствием приливно-отливных высотомеров воды, как у нас; но и на Средиземном и Черном морях их тоже нет. Неудивительно, что древние греки считали это большое озеро с соленой водой одной из бухт «океаноса», омывавшего всю населенную землю, хотя Геродот называл его замкнутым морем.
Как известно, поверхность Каспийского моря залегает чуть ниже уровня Мирового океана; она на 26 м ниже Черного моря. Содержание соли в воде составляет 1,4 %, что вполовину меньше среднего показателя в морской воде, который равен приблизительно 3,5 %. Однако в мелких изолированных бухтах с интенсивным испарением количество соли значительно возрастает: так, в заливе Карабугаз оно достигает 17 %.
Когда я вернулся домой, меня уже ждали хозяева, и мы вместе с Самурским и Коркмасовым сели за аппетитный завтрак. Хозяйка подливала кофе, стол украшали свежая икра, яйца, только взятые из-под наседки, горячий пшеничный хлеб, свежесбитое масло и изумительный дагестанский сыр. Лучшей пищи на утро не сыскать. К сожалению, я не владел ни тюркским, ни русским, поэтому беседу с Самурским и его супругой приходилось вести через Квислинга, знавшего русский, или с помощью Коркмасова, который превосходно говорил по-французски.
Языковая ситуация в Дагестане, как уже было сказано выше, весьма запутанная. Между собой Самурский и Коркмасов говорили на тюркско-кумыкском. Оба при этом владели и русским.
Самурский – относительно молодой человек, очевидно, выходец из народа; не получив серьезного образования, он не проявляет глубокой эрудиции в широком смысле, но активно интересуется практической стороной жизни. Не знает ни одного западноевропейского языка, однако русским владеет настолько искусно, что в 1925 г. на этом языке сумел издать книгу о Дагестане. Это умный человек и, несомненно, прекрасный оратор, по всей видимости, пользующийся большим влиянием среди местного населения. Он происходит из лезгин Южного Дагестана, следовательно, родной язык у него – лезгинский. Его настоящая фамилия – Эфендиев, а Самурский – псевдоним. До событий 1917 г. он не проявлял интереса к революционному движению. Несколько лет был председателем Центрального исполнительного комитета Дагестана. В настоящее время (1929) работает в Высшем совете народного хозяйства в Москве. Внешность его причудливая и не очень европейская. Роста среднего или, скорее, низкого, крепкого телосложения; шея весьма короткая, ярко выражена короткоголовость. Своеобразную форму черепа сильно подчеркивает наголо обритая голова – общепринятая традиция у лезгин. Напоминает армянский тип: та же прямая восходящая линия от шеи, затылок не выпирает, темя высокое с большим расстоянием до точки уха, лоб тоже высокий и покатый, нос слегка изогнут, рот и область подбородка скошены – словом, такая форма головы довольно распространена среди многих кавказских племен. Лицо излучает интеллект и доброжелательность, подбородок гладко выбрит, средней длины; лоб относительно узкий, глаза широко расставлены, рот четко выражен.
Коркмасов – кумык из села Кум-Тор-Кале, что неподалеку от Махач-Калы; он больше похож на европейца. Лицо интеллигентное, более широкое, как и лоб, волосы седые, волнистые. Он старше, крупнее и выше своего товарища. Родной язык – тюркско-кумыкский, наиболее распространенный в Дагестане и, наряду с русским, официально признанный языком общения. Коркмасов – чрезвычайно умный человек, имеет отличное образование, юрист по профессии, очень начитан, был в политической эмиграции; до революции долгое время скрывался в Париже.
В Махач-Кале проживает около 30 тыс. человек. Ее основали в 1844 г., спустя год после уничтожения воинами Шамиля русского укрепления Низовое, располагавшегося в 3 км от нынешнего города. Петровском его назвали в честь Петра Великого, который после неудачного похода на персов прибыл сюда 12 августа 1722 г., торжественно въехал в Тарку, столицу кумыкского князя (шамхала), провел там три дня и вернулся в свой лагерь на побережье. Там, у моря, он сложил несколько камней – свою лепту внесла и его свита – и так выросла гора на том месте, где спустя более ста лет возник Петровск. На следующий день Петр I во главе войска двинулся на Дербент, откуда вскоре вынужден был вернуться домой, поскольку следовавший за ним флот с провиантом по пути разбил шторм; 13 декабря Петр с триумфом въехал в Москву.
Ныне Петровск носит имя человека, боровшегося против царизма. На этом месте раньше была гавань города Тарку (Тарки), которая располагалась примерно в 4 км к югу от города. Теперь рейд Махач-Калы защищают два длинных мола.
В первую очередь мы отправились в музей. Прекрасная возможность ознакомиться с жизнью горцев. Как уже было сказано, они – магометане, по большей части сунниты, а значит, ближе к туркам, нежели к персам, хотя среди них встречаются и шииты. Мюридизм, помимо прочего, ставил своей целью сблизить оба направления и объединить все силы ислама, о чем будет сказано позднее. С тех пор религиозный фанатизм, по всей видимости, значительно ослаб и сама религия приобрела более современный оттенок; такое впечатление создается, по крайней мере, в столице и ее окрестностях. Женщины больше не носят покрывала ни дома, ни на улице и, очевидно, не испытывают трепета и страха перед мужским взглядом. Большинство мужчин, кажется, довольствуется одной женой. Несмотря на строгие запреты мюридизма в прошлом, они возделывают виноград и пьют вино. В этом смысле мы не заметили каких-либо отличий от жизненного уклада и обычаев европейцев. Нигде здесь мы не слышали, чтобы муэдзин призывал на молитву, как и не видели мужчин за богослужением или за вечерней молитвой перед заходом солнца, хотя для правоверного мусульманина это нерушимый долг. Вероятно, это следствие политики большевизма, который, как известно, не признает никакую религию.
Музей в основном посвящен истории Дагестана. Он напоминал святилище памяти Шамиля, пророка и ярого противника русских, с картинами и фотографиями, увековечившими его удивительную жизнь; там же хранятся его сабля, конское седло и сбруя, мешок, в котором он носил с собой Коран, обложка к Священному писанию, большие орденские звезды, которыми он награждал своих храбрых мюридов, и прочие реликвии.
Коркмасов с живостью рассказывал о походах Шамиля, об огромной власти, которой этот пророк Мухаммеда обладал над горцами. Не забыл упомянуть и аварского героя Хаджи Мурада, который 11 лет водил дружбу с Шамилем, в битве за битвой разбивая русских. Однако Шамиль, приложивший руку к убийству брата Хаджи Мурада и погубивший его ближайших соратников, аварских ханов, боялся своего вождя и жаждал его смерти. Из чувства мести Хаджи Мурад перебежал в стан русских. Удивительная фигура, полная трагизма, разрываемая между религиозной враждой с неверными угнетателями и кровной местью и ненавистью к Шамилю, который, угрожая расправой, держал в заложниках его семью. В музее мы видели также книгу Толстого о Хаджи Мураде с красивыми иллюстрациями.
Пока мы бродили по залам, где со стен на нас глядело суровое, задумчивое лицо Шамиля, и пока наш взгляд блуждал за окном по крышам домов и равнине, устремляясь все дальше под палящим солнцем в сторону синих гор, ставших свободным домом для этих народов, мои мысли вернулись к переменчивой истории и этому безжалостному силачу, пророку и воину-вождю, который 25 лет овладевал умами людей в постоянной, непримиримой борьбе с полчищами русских, число которых только росло; они атаковали со всех сторон, пока не загнали Шамиля, преданного и покинутого всеми, на вершину горы Гуниб, где он, оставшись наедине с горсткой верных сподвижников, в конце концов в 1859 г. вынужден был капитулировать.
С древних времен жизнь этих горцев была полна войн, распрей и набегов. Сражаться они умеют, но не способны признавать поражение, в чем не раз убеждались русские, пытавшиеся захватить их аулы.
В 1832 г. во время штурма чеченского аула Герменчук захватить оставалось всего три сакли, но горстка чеченцев яростно их обороняла, не желая сдаваться. Наконец русским удалось поджечь дома. Их командир отправил к обороняющимся переводчика с предложением мира на выгодных условиях. Они прекратили стрельбу, выслушали гонца, несколько минут посовещались, а после вышел полуобнаженный чеченец, черный от дыма, и сказал: «Мы не хотим сдаваться. Мы просим у русских одной лишь милости: сообщить нашим семьям, что мы погибли, как и жили, отказываясь подчиниться диктату иноземцев». За этими словами последовал залп из всех бойниц. В ответ на чеченцев обрушился град русских свинцовых пуль, и вскоре дома со всех сторон охватило пламя. Солнце село, и жуткую сцену разрухи и гибели освещало красное зарево пожара под предсмертную песнь, которую запели чеченцы в догорающих домах, сначала громко, но постепенно их голоса становились все тише. Наконец стены рухнули и погребли под собой 72 воина.
В одной из таких песен описывается последний бой Хамзада[6]. С отрядом всадников он отправился разбойничать из Гиха за Терек, на территорию русских, но по дороге домой его настиг превосходящий по силе противник. Хамзад и его люди зарезали угнанных лошадей и скот, соорудили из их тел бруствер и окопались за ним. Русские отправили переговорщика, князя Кагхермана, чтобы вынудить их сдаться, на что Хамзад ответил:
«”Я пришел сюда, чтобы отомстить. Если я сдамся, все люди Гиха будут смеяться надо мной и презирать меня. Как усталый и голодный волк стремится в лес, как измученный конь спешит на свежее пастбище, так и мои товарищи стремятся схватиться с вами в смертном бою. И я не боюсь тебя, Кагхерман. Я смеюсь над тобой и твоей силой – ведь нам помогает всемогущий Аллах”.
И еще он сказал:
“Мы когда-то жаждали золота и наживы, но сегодня для нас нет ничего более драгоценного, чем черный порох. Сегодня золото – не деньги, сегодня лишь острая сабля – наше золото”.
Кагхерман вернулся к своему командиру и сказал, что Хамзад отказался сдаться. Затем подошел русский отряд, и начался обстрел. Хамзад и его товарищи отстреливались.
От выстрелов в воздухе повис густой дым, и Хамзад сказал: “Будь проклят этот день. Так жарко, а мы можем спрятаться лишь в тени своих сабель”.
И еще он сказал: “Какой густой дым! Как темно! Только наши ружья блестят в темноте. Гурии смотрят на нас с небес и думают, чьими они станут. Та, которая упадет на самого храброго из нас, будет гордиться этим; та же, что упадет на менее храброго, вспыхнет от стыда и уйдет от него. И пусть у того, кто сегодня струсит, почернеет лицо, когда он предстанет перед Аллахом”.
Но в душе Хамзад знал, что смерть уже близка. У него не было надежды на спасение.
Высоко в небе он увидел птиц и крикнул им: “О, птицы небесные! Передайте наше последнее приветствие наибу Гиха Ахверды-Магоме. А еще передайте наш привет красавицам и скажите, что мы грудью встретили русские пули. Мы хотели бы найти свое последнее пристанище в Гихе, чтобы все люди скорбели по нам, но Аллах не даровал нам этой милости. Над нами раздастся не рыдание наших любимых, а лишь вой голодных волков. Вокруг нас соберутся не наши родные, а лишь стая шакалов.
И еще скажите им, что мы погибли с саблями в руках на земле гяуров. Вороны выклевали наши глаза, а волки сгрызли нашу плоть”».
Столь живое описание образа мышления и мировоззрения людей подтверждается всей историей их существования. Разве народ, выкованный из такого металла, не предназначен для чего-то большего и великого, нежели для войн и гибели?
Чтобы лучше понять сущность горцев, приведу ниже краткое описание религиозного движения мюридизма, которое объединило горские племена Дагестана и чеченцев, и поведаю об их героической и упорной борьбе с превосходящими силами русских.