Люк заленился; в городе беспутном

И сам он сбился с честного пути,

Навлек позор на голову свою;

* * *

Есть утешенье в стойкости любви.

Выносим с нею легче мы несчастья,

Что нам иначе бы затмили разум

Или разбили сердце на куски.

Шел предпоследний день миссис Гернер на Войси-стрит. Мебель была готова к перевозке; небольшой запас стеклянной и керамической посуды уложен в ящик, на дно которого пошли скобяные изделия для устойчивости; картины Джареда: «гвидо», для которого он так долго искал покупателя, и другие полотна сомнительной ценности –  завернуты в старый халат и перевязаны бельевой веревкой; потрепанный старый чемодан поставлен поперек коридора; каминные щипцы обернуты коричневой бумагой; комод перевернут. Везде царило общее ощущение полного бардака, какое складывается в любой квартире, которую вот-вот покинут ее нынешние жильцы.

День клонился к вечеру, и миссис Гернер сидела одна у разобранного очага. Она с самого утра терпеливо трудилась над упаковкой вещей, пока Джаред был занят приятными делами в коттедже «Мальвина»: помогал плотнику прибивать полки и устанавливать кровати, руководил работой наемного садовника, который пытался навести в запущенном саду порядок и симметрию с помощью косы и садового ножа.

После того как она мужественно выполнила свой долг –  героически укротила перины и едва не сорвала себе спину, раскладывая в ящике хрупкие предметы, –  миссис Гернер села в одно из двух оставшихся кресел и позволила себе роскошь хорошенько всплакнуть. С чего бы ей плакать при мысли, что покидает место, откуда так давно хотела уехать, –  вопрос к психологам. Она плакала со смутной жалостью к себе; вспоминая унылые годы, которые прожила в этом доме, и малую щепотку радости в ее полной мере горя и забот. Двадцать лет она как-то боролась, цеплялась, никогда до конца не избавляясь от своей тревоги, редко зная час, когда ее не преследовало бы видение разгневанного сборщика налогов или раздраженного домовладельца. И все же в последнюю минуту она пролила слезы сожаления, вспоминая случайные часы покоя, думая об этой старой гостиной, как мы думаем о любимых покойниках –  представляя их живыми, забывая о недостатках, помня только о лучших качествах.

«Вряд ли найдется более уютная комната зимним вечером или более подходящая решетка для камина, –  подумала она. –  Надеюсь, что хотя бы трубы в коттедже не дымят и там есть печь, где можно испечь пирог. Джаред мог бы сделать мне одолжение, пригласив съездить в Камберуэлл и осмотреть дом, прежде чем все уладить, но он всегда был такой импульсивный!»

Миссис Гернер заварила себе чашку чая так горестно, словно цедила яд из болиголова для последнего упокоения, и достала из буфета остатки вчерашнего ужина, но была слишком подавлена, чтобы заботиться о материальных благах, и холодная лопатка не показалась ей привлекательной. Она сидела, пила чай и размышляла, то задумчиво качая головой с томным вздохом, то вытирая слезу с тусклых старческих глаз. К концу третьей чашки она пришла к отчаянному решению.

«Схожу-ка я на Уимпол-стрит да взгляну на нее еще разок, прежде чем уеду отсюда! Я никогда ей не досаждала, близко не подходила и не предъявляла никаких прав за все эти годы, но просто не смогу отправиться в ссылку –  ибо в моем возрасте у меня вряд ли хватит сил наезжать в эту часть Лондона, –  пока не взгляну на нее еще хоть раз и не услышу снова ее милый голосок. Я ничего от нее не жду, несмотря на ее богатство, не хочу ей навязываться, но чувствую, что мне не помешает ее увидеть».

Миссис Гернер встала и поспешно избавилась от следов дневного труда посредством легкого омовения, будто придерживаясь принципов европейского отеля: чуток воды в небольшом тазу –  более чем достаточно. Она расчесала и завила букли на лбу, надела чистый воротничок и большую поражающую воображение брошь типа камеи, изображающую прямоносую Минерву в шлеме, которую миссис Гернер упорно принимала за Британию[165]. После продажи сливового атласа и избавления от товарного запаса у миссис Гернер не было такой вещи, как лучшее платье, но она встряхнула и вычистила свою повседневную одежду, умудрившись привести себя в сносный вид. Рассматривая свои букли и шляпку сбоку в маленькое, слегка помутневшее зеркало, она льстила себе мыслью, что никто не оспорит ее претензий на благородство.

Было еще только шесть, и она знала, что Джаред, увлеченный коттеджем «Мальвина», как ребенок новой игрушкой, вряд ли вернется до темна. Она приготовила ему на ужин пару свиных отбивных, фаршированных почками, с легким сердцем заперла дверь гостиной, сунула ключ в условленное место под ковриком и отправилась по своему делу.

Маленькими улочками она прошла до Риджент-стрит, оттуда –  через Кавендиш-сквер до Уигмор-стрит и на Уимпол-стрит, профессиональный вид которой произвел на нее сильное впечатление. Она быстро зашагала вперед, глядя на номера, пока не добралась до двери доктора Олливанта. Здесь она остановилась, дважды робко постучала и слабо звякнула колокольчиком.

– Ах какая слабость, я наверняка упаду, если мне тотчас же не откроют, –  пробормотала она себе под нос.

Дверь отворилась с некоторой задержкой, однако у миссис Гернер хватило сил сохранить равновесие и слабым голосом известить дворецкого, что она желает видеть миссис Олливант по особому делу.

– Не думаю, что хозяйка сможет вас принять, –  ответил тот. –  Хозяин очень болен, и миссис Олливант находится при нем.

– Ах ты, господи, –  вздохнула миссис Гернер. –  А я так настроилась повидаться с ней сегодня.

– Если вы пришли просить о вспоможении или о чем-то в таком роде, то ничего не выйдет, –  сказал дворецкий, почти захлопывая дверь перед носом у робкой посетительницы.

От такого оскорбления миссис Гернер собралась с духом.

– Я не нищая, даже если и не приехала в своей карете, –  ответила она. –  Возможно, вас все же не затруднит сообщить хозяйке, что ее родственница желает перекинуться с ней парой слов, а миссис Олливант будет столь любезна и примет меня?

Старик засомневался. В конце концов, эта потрепанная с виду мещанка могла оказаться из бедной родни жены его хозяина. Неимущие кузены –  как дикие яблоки, которые растут на каждом генеалогическом древе. Может, не стоит грубить этой пожилой просительнице?

– Если вы соизволите зайти и подождать пару минут, я доложу о вас, –  сказал дворецкий, после чего миссис Гернер впустили в прихожую и провели в столовую.

В мрачных лондонских сумерках помещение выглядело уныло.  Здесь не было ничего, что незваная гостья могла бы утащить с собой, если бы оказалась самозванкой с дурными намерениями. Буфет был заперт; даже занудные книги и брошюры, обычно разложенные на столе для развлечения пациентов, сложены и убраны заботливым церемониймейстером.

– Будьте любезны сообщить, как вас зовут, мэм.

– Гернер, –  нерешительно ответила посетительница, словно стыдясь этого патронима.

Дворецкий удалился и отправил горничную в комнату больного с сообщением, что некая особа по имени Гернер, выдающая себя за родственницу миссис Олливант-младшей, ждет в столовой; сам же остался следить за дверью, чтобы миссис Гернер не вынесла оттуда щипцы для камина, или черные мраморные часы, или же не покусилась на имущество в прихожей.

Флора вышла из комнаты больного по зову горничной в тревожном удивлении. Девушка забыла имя гостьи, и все, на что у нее хватило ума, –  это сказать, что внизу ждет родственница хозяйки: ошеломляющее заявление для Флоры, которая едва ли подозревала о существовании кого-либо, кто мог претендовать на родство с ней.

Доктор спал прерывистым сном истощенного организма, который, похоже, совсем не приносил отдыха. Он был под надежным присмотром –  мать приехала из «Ив» и дежурила у его постели день и ночь, благодаря чему наемные сиделки ощутили чудесное облегчение от своих трудов.

– Что мне делать, мама? –  беспомощно спросила Флора, когда горничная кое-как выговорила свое послание.

– Полагаю, тебе стоит поговорить с этой особой, дорогуша. Не вижу в этом ничего плохого.

Так что Флора неохотно пошла к своей неизвестной гостье, и дворецкий величаво открыл перед ней дверь столовой, приглашая войти.

– Принести лампу, мэм?

– Будьте любезны, –  сказала Флора, почти испугавшись, когда оказалась в полутьме с незнакомкой.

– Надеюсь, вы простите меня за то, что вторглась к вам в такое время, миссис Олливант, –  начала посетительница.

Флора вздрогнула от удивления и воскликнула:

– Кажется, я уже слышала ваш голос!

– Да, моя милая юная леди, мы уже встречались однажды.

– О, это вы, злая старуха! –  воскликнула Флора, внезапно вспыхнув от негодования. –  Я вас узнала! Как посмели вы прийти сюда, притворившись моей родственницей? Кто угодно, только не вы! Та, что могла спасти меня от стольких лет страданий, если бы только сказала правду тогда, в Кенсингтоне; та, что знала, как рвется мое сердце от мнимого горя; знала, что доктор Олливант –  лучший и благороднейший из людей –  отягощен бременем несуществующего преступления!

– Так уж сложились обстоятельства, моя милая юная леди, –  начала оправдываться миссис Гернер. –  Были причины, почему я не могла говорить в тот день так свободно, как бы мне хотелось. От моего молчания зависели счастье и жизненное благополучие моей внучки, которую я вырастила из болезненной трехлетней малышки; она мне как дочь. Я сказала все, что только осмелилась: намекнула вам, что глупо горевать о возлюбленном, который с самого начала был увлечен Луизой больше, чем вами, –  большего я сказать не могла. Когда мой сын Джаред доверил мне тайну о мистере Лейборне, то заставил поклясться на Библии, что я не пророню об этом ни единого слова. Я и сегодня не пришла бы сюда, если бы не услышала от Луизы, что вы с мистером Лейборном встретились в Килларни и что тайна перестала быть тайной.

– Полагаю, ваша внучка –  это жена мистера Лейборна, которую я с ним видела, –  с невольным презрением сказала Флора.

– Да, это наша Лу –  самая чудесная девочка и лучшая из внучек! Ни одной ссоры не случилось меж нами за все те годы, что мы жили вместе, –  торжественно заявила миссис Гернер, счастливо позабыв обо всех былых недоразумениях.

– Она очень красива, –  все еще слегка презрительно продолжила Флора.

– У нее всегда были задатки красивой женщины, но она очень похорошела после замужества. Достаток сильно меняет людей. В свое время и я считалась красивой молодой женщиной, –  вздохнула миссис Гернер, –  но совсем иного типа, чем наша Лу. Она пошла в Гернеров. Шрабсоны были светловолосыми и голубоглазыми. Моя дочь, которая уехала в Австралию, была настоящей Шрабсон, с такими же, как у вас, голубыми глазами. Да, моя милочка, точно такие же глаза, как у вас, с точно таким же выражением.

Флору не интересовали эти личные подробности. С глубочайшим гневом и сожалением она думала о том, от скольких страданий могла избавить ее скверная старуха.

– Вам известно, что мой муж считал себя виновным в смерти Уолтера Лейборна, –  спросила она, –  и что ваш сын, пользуясь тем, что узнал его секрет, вымогал у доктора Олливанта деньги?

– Нет, миссис Олливант, если мой сын Джаред унизился до такого, он сделал это без моего ведома. Джаред никогда не доверял мне ни на йоту больше, чем это было ему удобно. Я много раз подозревала, что у него есть способы добывать деньги, о которых я не знаю, но даже и подумать не могла о чем-то настолько дурном. Он рассказал мне о мистере Лейборне только то, что он считается мертвым, но на самом деле жив и собирается жениться на нашей Лу. Он был помолвлен с вами, и только фальшивая смерть его освободила. Конечно, мои чувства и интересы были с Лу, внучкой, которую я вырастила с младенчества. Перед тем, как она ко мне попала, она и корью-то переболеть не успела, зато потом как понеслось… Кашель не проходил месяцами. Никогда не видела, чтобы ребенок болел коклюшем так долго и так сильно.

– Зачем вы сюда пришли? –  спросила Флора. –  Позлорадствовать моему горю? Мой муж умирает.

– Позлорадствовать вашему горю? Ах, ягненочек мой, как вы могли сказать такие жестокие слова? –  воскликнула миссис Гернер. –  Вы ранили меня в самое сердце. Даже если бы вы взяли нож и вонзили в мою грудь, то не сделали бы еще больнее. Я пришла, потому что покидаю этот район, а в моем возрасте расстояние в три мили –  непреодолимое препятствие, и мне так захотелось увидеть вас перед тем, как распрощаться с Войси-стрит.

– Не понимаю, почему вы захотели меня увидеть, –  сказала Флора. В этот момент дворецкий принес лампу и поставил на стол, осветив потрепанное временем лицо миссис Гернер, обращенное к Флоре с жалостным укоризненным взглядом. –  И не понимаю, зачем вам понадобилось лгать, притворяясь моей родственницей.

– А что, если я скажу вам, что ни капли не солгала, миссис Олливант? И что четыре года назад, когда я впервые услышала о том, что вы с папой проживаете на Фицрой-сквер, я поняла, что вы моя кровинушка, внучка, не менее родная, чем наша Лу –  единственный ребенок моей покойной дочери? Однако я решила держаться от вас в стороне, не приближаться к вам и не пробовать извлечь выгоду из богатства вашего отца –  и мелкой монеты не попросила из страха навлечь на вас несчастья и позор. Может, вы станете думать обо мне чуточку лучше и отнесетесь ко мне немного добрее, если узнаете все это?

– Это правда? –  ахнула Флора.

– Святая истина каждое слово. Когда в Кенсингтоне рассказывала вам о дочери, которая уехала в Австралию, вышла там замуж и умерла молодой, оставив единственного ребенка –  девочку, возможно, такую же, как вы, –  я говорила о вашей собственной милой матушке, хотя и не могла выразиться яснее. Это была моя дочь, Мэри Гернер, на которой женился ваш отец, –  из-за семейных неурядиц она сменила имя, когда отправилась за море. Горький позор обрушился на ее бедного глупого отца, когда он растратил деньги своего работодателя, чтобы поставить на одну из треклятых скаковых лошадей, которые всегда ведут людей к гибели (если бы парламент принял постановление об их истреблении, это стало бы благословением для жен и детей). Мой муж, Джеймс Гернер, был прекраснейшим человеком, но скаковые лошади и партнеры по ставкам сгубили его, и одним злосчастным утром его вывели прямо из-за накрытого стола, с наручниками под рукавами пальто. В те дни не было Портленда[166] или Дартмура[167], поэтому моего Джеймса отправили морем в Землю Ван-Димена, а оттуда отвезли в ужасное место под названием «полуостров Тасман»[168] –  кусочек земли, так сказать, висящий на волоске от мира, с бушующим и ревущим океаном вокруг, акулами, плещущимися в прибое, и сворой диких собак для охраны бедных заблудших душ, которых туда отправляли. И там моего бедного Джеймса одели в серое и желтое и прозвали канарейкой; позор и скудное питание разбили ему сердце, и чуть больше года спустя он умер от застоя в легких. Мэри горячо любила отца и отправилась в Землю Ван-Димена вслед за ним. Там соглашалась на любую службу, которую могла найти, чтобы быть рядом с ним и видеть его время от времени, когда позволяли правила и предписания.

– И это была моя мать! –  недоуменно пробормотала Флора.

Тяжело было осознать все бесчестье, которое разом на нее свалилось: ее дед по материнской линии был каторжником, а бабушка оказалась особой, за родство с которой приходится краснеть. Единственная светлая часть этой истории касалась ее матери. Флору слегка утешала мысль, что она была нежной и преданной, бескорыстной и верной.

– Моя бедная мать! –  повторила она. –  Уехала одна в чужую страну, чтобы оставаться рядом со своим несчастным отцом?

– Да, она была с ним, когда он умирал, а затем покинула Землю Ван-Димена и нанялась гувернанткой в семью, которая переезжала с места на место, не имея постоянного пристанища, пока не осела в Хобарте. И через год-два ваш отец увидел ее, полюбил и недолго думая женился. Она писала мне, как счастлива, и очень часто посылала деньги, но умоляла никогда не сообщать ее мужу, что она дочь преступника. «Это не настроит его против меня, –  говорила она, –  он слишком предан мне, однако огорчит до глубины души. Его сердце может разорваться, если он узнает, что его дитя –  потомок каторжника». Поэтому я дала торжественное обещание не поддерживать связей ни с кем, кроме нее, и не вмешиваться в ее семейную жизнь, когда она вернется домой, в Англию. Кто же мог подумать, что ее так скоро не станет и я лишусь всей поддержки и утешения, которыми она для меня была! Но я сдержала свое обещание и никогда не приближалась ни к вам, ни к вашему отцу, не претендовала на ваше участие, хотя знала, что вы живете всего в паре кварталах от нас, купаясь в роскоши.

– Очень великодушно с вашей стороны, –  тихо сказала Флора. –  Я бы с радостью оказала вам любую посильную помощь и даже считала бы это своим долгом, если бы знала о ваших притязаниях. Я сделаю для вас все, что смогу.

– Нет-нет! –  с жаром воскликнула миссис Гернер. –  Не думайте так, умоляю! Я пришла сюда не в расчете на выгоду. У меня не было корыстных мыслей. Мой сын Джаред вполне способен удовлетворить мои скромные нужды в те несколько лет, что мне остались. Все благодаря мистеру Лейборну, который обеспечил ему солидный доход; и я верю в его намерение начать жизнь с чистого листа, а не растрачивать деньги на скачки, как раньше. Так что в последние несколько недель у нас наметился просвет, впервые за долгое время. Нет, дорогуша, я не собираюсь ничего просить, а пришла лишь для того, чтобы еще разочек взглянуть на твое милое личико, так похожее на лицо бедняжки Мэри. Я могла бы вообще промолчать о нашем родстве, если бы не ваш слуга –  такой важный и высокомерный! Он назвал меня нищенкой и чуть ли не захлопнул дверь у меня перед носом! Это было уже слишком для моих чувств, вот я все и выпалила, просто чтобы дать ему понять, что он говорит с леди, которая стоит повыше его.

– Очень рада, что вы рассказали мне правду, –  серьезно сказала Флора. –  Я была глупой гордячкой, когда считала себя лучше вашей внучки. Вполне справедливо, что я заслужила это унижение. Только не подумайте, что стыжусь моей дорогой матушки! Я чту ее память за ее преданность и любовь. Но… но… поймите, что мне несколько больно узнать, что мой дедушка оказался преступником.

– Зря я тебе рассказала! –  воскликнула миссис Гернер, мучимая совестью. –  Но ты заговорила со мной так враждебно, и я не смогла сдержаться –  учитывая, насколько я пожертвовала своими чувствами и интересами, чтобы сдержать обещание, данное твоей матери.

– Простите меня, –  смиренно попросила Флора. –  Я слишком несчастна, чтобы быть доброй.

И тут ей пришло в голову, что ее приглашают продемонстрировать свои чувства –  возможно, поцеловать эту новообретенную бабушку, –  но она поняла, что не готова на это. Она могла бы предложить деньги или проявить доброту, но любовь так быстро не появляется.

– Позвольте мне чем-нибудь вам помочь, –  сказала она. –  Я буду очень рада, если смогу быть вам полезной. У меня достаточно денег. У вас всегда будет то, что я могу вам дать.

– Благослови тебя Бог, ягненочек! –  всхлипнула миссис Гернер. –  Ты просто копия твоей мамы! Не буду лукавить: пятифунтовая купюра когда-никогда могла бы стать подарком судьбы: даже если Джаред будет и дальше держать себя в руках, мне было бы утешением знать, что у меня есть пара фунтов своих отложенных денег. И если ты позволишь мне навещать тебя время от времени –  скажем, раз в полтора-два месяца, чтобы с полчасика посидеть, поговорить о твоей бедной матушке, –  для меня это будет истинное благо.

– Приезжайте так часто, как пожелаете, –  сказала Флора, –  если мой муж поправится, но, я боюсь, он умирает.

– Милая моя деточка, пока есть жизнь, есть и надежда.

– Вот и врачи мне так говорят. Он продержался дольше, чем они ожидали, но признаков выздоровления пока нет и надежда кажется такой слабой.