Зарубка есть глубокая на Колесе времен,
Для каждого судьбы виток там припасен:
И как риторика сама не производит убеждения,
Но служит для него лишь средством выражения,
Так не возвысится никто заслугами одними,
Пока их отклик не достигнет сердца властелина.
У судьбы нет голоса, кроме побуждений сердца.
Затормозив единожды в удачный час на пути, ведущем к погибели, Джаред Гернер, казалось, был расположен совсем сойти с этой широкой дороги и направить стопы на более узкую и тернис-тую тропу, по которой идет честный трудяга под ободряющим солнцем и мягким освежающим дождем.
Встреча с дочерью, обновленной и похорошевшей за три года благополучного замужества, мысль о его малышке Лу, ставшей леди, однако не настолько высокомерной, чтобы отказаться признавать и любить его, подействовали благотворно.
– Черт возьми! – воскликнул он после неожиданного визита миссис Лейборн на Войси-стрит. – Будь что будет, но я не опозорю Лу; ни один хулитель не смутит ее заявлением, что ее отец не платит по долгам. Постараюсь сводить концы с концами на триста фунтов в год, которые мне выделяет Лейборн, и буду жить как художник и джентльмен. И первое, что я для этого сделаю, – добавил Джаред с ноткой злобы, – так это закрою проклятую тряпичную лавку внизу!
Подержанный дамский гардероб всегда был камнем преткновения между миссис Гернер и ее сыном. Душа Джареда восставала против этой торговли. Он не выносил вид безвкусной роскоши в витрине, с подозрением относился к женщинам, которые приходили, обычно под покровом сумерек, что-то купить или продать. Торговля могла добавить пару шиллингов к еженедельному доходу, но ее безвкусная дурная репутация плохо искупала те монеты, которые оседали в руках миссис Гернер и использовались для оплаты молочнику или чтобы умилостивить свечника отдать пустячок в кредит.
Джаред тут же спустился вниз и вошел в магазин, где презрительно осмотрел товар матери, выставленный в том виде, какой миссис Гернер считала «привлекающим внимание»: обмякшее бальное платье из голубой кисеи, увенчанное мятым венком из искусственных камелий; пара грязных белых атласных туфель, элегантно скомпонованных с древним веером; выцветшая черная накидка из переливчатого муара, изящно задрапированная рваной кружевной шалью; ярко-красная бархатная шляпка, водруженная поверх муфты из искусственного соболя, – видимо, вместе они составляли удобный наряд для надвигающейся зимы.
– Полагаю, за все вместе можно было бы выручить фунтов пять, – задумчиво сказал Джаред.
Миссис Гернер прервала свое уединение по ту сторону суконной ширмы и обиженно уставилась на сына. Она читала семнадцатый номер «Мейбл Мандевиль, или Смертельный приговор герцогине», сидя в уютном уголке, защищенная от пронизывающих осенних ветров мятой бархатной накидкой и парой шелковых платьев на вешалке.
– Не стоит недооценивать мой товарный запас, Джаред, – сказала она. – Ты извлек все, что можно, с тех фунта семнадцати шиллингов шести пенсов, что я выручила за сливовый атлас, и, если б не эти деньги, у нас бы и капли воды на чашку чая не было. Сборщик пришел в тот же день, утратив всякое терпение.
– Это, конечно, замечательно, мама, но сколько раз эта проклятая дыра приносила нам по фунту семнадцать шиллингов шесть пенсов? Два – три с половиной шиллинга обычно составляют твой самый большой доход.
– Но и они бывают нелишними, Джаред.
– Может, и так, но теперь я хочу попробовать обойтись без такого вспоможения. Пойми, я всегда презирал этот бизнес и класс покупателей, который он к нам приводил: будь то оставшиеся без места горничные или кто похуже. И теперь, когда Лу вернулась домой – такая благородная дама, не хуже прочих, – я решил закрыть магазин. Так что просто собери свои тряпки, позови кого-нибудь их оценить и продай на скорую руку.
– Вообще-то у моего бизнеса хорошая деловая репутация – на случай, если ты решил переезжать, – скорбно намекнула миссис Гернер.
– Хорошая репутация у бизнеса, который приносит меньше пятнадцати шиллингов в неделю в лучшие дни! – презрительно воскликнул Джаред. – К тому же я не думаю о переезде, просто хочу обставить эту комнату прилично, как гостиную, чтобы не копошиться в той норе позади. Короче говоря, мама, хотя ты мне, возможно, и не поверишь, я собираюсь начать новую жизнь – как художник и честный человек.
– Я, несомненно, очень рада, что ты так говоришь, – ответила миссис Гернер, сделав упор на последнее слово. – Трех сотен в год должно быть нам вполне достаточно на безбедную жизнь и поддержание благопристойного вида.
– Не знаю насчет благопристойного вида, – с сомнением сказал мистер Гернер. – Если это означает жить среди старых сплетников и министерских клерков, ходить в церковь по воскресеньям – то увольте. Войси-стрит меня вполне устраивает.
Миссис Гернер жалобно вздохнула.
– Не Войси-стрит меня пугает, а здешняя публика. Ты никогда не избавишься от искушения, пока живешь в пяти минутах от трактира «Королевская голова».
На это возражение Джаред ответил презрительным смехом.
– А ты думаешь, мама, трактиры встречаются только в окрестностях Войси-стрит? В твоих добродетельных предместьях тоже есть пабы – в том числе и спортивного толка, назло старым лицемерам, – но я честно намерен покончить со скачками. Они так и не принесли мне удачи. Не хватает у меня мозгов на букмекерство. Не стать твоему тугодуму Наполеоном ставок. Я никогда не был хорош в цифрах. Искусство плохо сочетается с математикой.
Успокоив себя этим рассуждением, мистер Гернер почувствовал, что готов повернуться спиной к спортивной публике и рингу. Он утешился тем, что счел себя выше такого образа жизни и приписал свои неудачи высшему гению. Да и приятели по ипподрому в последнее время вели себя с ним не слишком красиво. Даже мистер Джобери, этот кротчайший из мясников, забылся настолько, что позволил себе оскорбительный намек относительно неуплаты кроны, одолженной на хэмптонском ипподроме – ничтожной суммы, упоминанием о которой не унизил бы себя ни один джентльмен. Пополнив кошелек благодаря щедрому подарку Луизы, Джаред придумал самый колкий способ вернуть пустяковую ссуду, высокомерно игнорируя множество предыдущих, которые раздули бы крону до пяти фунтов. В один прекрасный день он зашел к мистеру Джобери во время семейного обеда и всучил пять шиллингов и горсть полупенсовиков, аккуратно завернутые в бумагу и тактично запечатанные, маленькой служанке, которая открыла дверь, попросив ее достаточно громко, чтобы его услышали в гостиной, сообщить хозяину, что сим возвращает долг, который так беспокоил оного, включая основную сумму и проценты на сегодняшний день, и будет признателен получить расписку прописью, когда мистеру Джобери будет удобно.
Это сообщение, изложенное Джаредом в самой надменной манере, означало вечный разрыв между Джобери и Гернером. Три дня спустя мистер Гернер получил послание, написанное корявым, но, несомненно, женским почерком, начинавшееся с поклонов мистера Джобери от первого лица и строчной «д» в имени, с просьбой вернуть те, другие деньги, которые мистер Гернер задолжал бывшему другу. Но Джаред благоразумно избегал всякого упоминания о получении этого довольно хулительного сочинения.
Распрощавшись таким образом с закадычным приятелем, Джаред почувствовал себя на пути в Храм Добродетели. Вид дочери глубоко его тронул. Ее изящество и утонченность пробудили в нем новое отвращение к собственной грязной жизни; ее привязанность, неизменная и непоколебимая, затронула некую тонкую струну в его натуре. Он с раскаянием вспомнил, как мало делал в жизни для возделывания столь яркого цветка; как бедное дитя выросло, словно Золушка, среди грязи и пепла, даже без феи-крестной, и как мало у него было прав на любовь, что она так щедро ему дарила.
– Тебе, наверное, пришлось улизнуть ко мне тайком, моя девочка, – сказал он дочери в тот вечер на Войси-стрит.
– Нет, отец, у меня никогда не было секретов от Уолтера, – мягко ответила она. – Мы прибыли в Лондон только сегодня днем, в четыре часа. На пару дней остановились на Чаринг-Кросс, прежде чем отправиться в осеннее путешествие; сразу после обеда я взяла кеб и приехала сюда к вам. Бабушка была так рада меня видеть! Словно в старые добрые времена – только без всяких придирок, – с улыбкой добавила Лу.
– Уверен, однако, твоему мужу не понравилось, что ты поехала к нам, – угрюмо сказал Джаред.
– Честно говоря, он предпочел бы, чтобы я держалась от тебя подальше. Он так до конца и не простил тебе, что ты прятал его, пока он болел. Он думает, что твой поступок тогда выставил его в жалком свете перед этой бедной молодой леди, мисс Чамни.
– Ну что ты за дурочка, Лу! – воскликнул ее отец со смешанным чувством досады и презрения. – Ты разве не понимаешь, что он женился бы на этой «бедной молодой леди», если бы не мой coup d’etat?[162] Не сумей я заставить доктора Олливанта поверить, что с ним покончено, Лейборна отвезли бы в дом мистера Чамни, и молодая леди нянчила, и опекала бы его, и плакала над ним, а после выздоровления он, разумеется, женился бы на ней из чувства долга, и с тех пор был бы несчастен, поскольку любой, у кого есть глаза, скажет, что ты единственная женщина, которая ему когда-либо нравилась. Не было еще такой неблагодарной упрямицы, как ты, Лу, которая смотрела бы на все в неправильном свете! Если бы я не ухватился за шанс, который подбросило мне Провидение, не стать бы тебе женой Уолтера Лейборна!
– Я знаю, отец, и это знание принесло мне много горя. Всем своим счастьем я обязана обману. Я чувствую, что мы расставили для Уолтера ловушку и что я была подлейшей из женщин, выйдя за него замуж.
– Ты не смогла бы выйти за него замуж, если бы он об этом не попросил, а он не женился бы на тебе, если бы не любил тебя больше, чем кого-либо еще, – возразил Джаред со все возрастающим презрением. – Но ты могла бы испытывать благодарность к человеку, который спас твоего любимого от связи с другой женщиной и свел вас вместе одним удачным ходом. Если бы я был сонной мухой и упустил блестящую возможность, не звалась бы ты сейчас миссис Уолтер Лейборн.
Растроганная этим упреком, Лу обняла и поцеловала отца так же нежно, как при встрече.
– Дорогой отец, не считай меня неблагодарной, – сказала она, – я знаю, что ты все это сделал ради меня. Только…
– Только тебе стыдно вспомнить, что всей своей удачей ты обязана помощи старика отца. Ничего страшного, Лу, так устроен мир. Когда человек поднялся по лестнице, первое, что он делает, это сбивает ее ногой. Я не обижаюсь и не удивляюсь.
Джаред еще пару минут сохранял оскорбленный вид, и Лу с трудом удалось вернуть его в более приятное расположение духа. Но он не мог долго противиться льстивым уговорам дочери, превратившейся в такую даму. Ее манеры и грация были для него совсем новыми. Ее голос, всегда глубокий и полный, приобрел мягкую сладость, которая трогала его, как музыка. Бродячая жизнь, которую она вела с мужем-художником, знакомство со всем самым прекрасным и великим в природе, изучение всего самого чистого и благородного в искусстве оказались более совершенным образовательным процессом, чем любая формальная школа, когда-либо придуманная смертным учителем, и Лу не упустила свой шанс на развитие. Грубая натура Джареда поддалась новому влиянию. Тем вечером при прощании Лу сунула свой кошелек отцу в руку.
– Это просто немного моих карманных денег, отец, – сказала она, – но, полагаю, они могут оказаться полезными.
– Дорогая моя, это правда, – откровенно ответил Джаред.
– А если со временем я смогу убедить Уолтера осесть в Англии, заняться делом и сделать себе имя – а я уверена, что он на это способен, – то смогу навещать тебя очень часто, отец, – нежно сказала Лу. – Ты бы хотел, чтобы я приезжала, правда?
– Хотел бы я? А кого еще мне любить в этом мире, кем гордиться, Лу? И между прочим, я всегда тобой гордился, моя девочка, хотя и подумать не мог, что ты вырастешь такой красоткой!
– И Уолтер, наверное, мог бы помочь тебе в профессиональном плане, – продолжила Лу, покраснев от отеческой похвалы. – Порекомендовать тебя тем, кому нужно отреставрировать картины или подд… подлатать скрипки, – закончила Лу, чуть споткнувшись на сомнительном слове.
– Может, так и будет, дорогая, если он пожелает приложить столько усилий, – довольно сухо ответил Джаред.
И вот отец с дочерью расстались за пару дней до того, как мистер и миссис Лейборн покинули Лондон и отправились в приятное и неторопливое путешествие, которое в итоге привело их к ирландским озерам.
Именно воспоминание об этой беседе с дочерью внушило Джареду тоску по жизни, несколько более приличного рода, чем свободное фрагментарное существование, которое он вел последние пару лет. Он не тосковал об истинной респектабельности: дни и ночи, выверенные по часам; приемы пищи в установленное время; дом на десять комнат в пригороде; клумба с геранью в саду четырнадцать на двенадцать футов и горничная в белом фартуке, – это его не привлекало. Тем не менее Джареду пришло в голову, что ему по силам лучшая жизнь, чем наклонная дорожка, по которой он шел с такими спутниками, как Джозеф Джобери и его приятели. Мало того: в последнее время стали появляться отдельные проблески мужественности и независимости, вызванные из каких-то скрытых глубин его натуры. Пятифунтовая купюра, полученная от торговца скрипками мистера Агасфера за его собственный терпеливый труд, оказалась для него слаще, чем деньги за молчание от доктора Олливанта или даже щедрость Уолтера Лейборна, на чей кошелек тесть имел некоторые права.
Джаред немедленно позвал ближайшего аукциониста и попросил его совета относительно утилизации подержанного гардероба. Мистер Плисон, имевший опыт в продаже и обмене мелких товаров, с сомнением оглядывался вокруг почти целую минуту, прежде чем ответить.
– Как давно вы занимаетесь этим бизнесом? – спросил он мистера Гернера.
– Это бизнес моей матери, не мой, – презрительно ответил Джаред. – Она торгует этими проклятыми тряпками уже лет девятнадцать-двадцать, я полагаю.
– Тогда почему бы вам не продать товар вместе с его деловой репутацией? – спросил аукционист.
– Вот и я говорю! – горестно воскликнула миссис Гернер.
– Поместите объявление в «Ллойдс уикли»: «Благородный бизнес с долгой историей, превосходно приспособленный для вдовы или двух сестер. Требуется лишь небольшой капитал. Ничего унижающего достоинство».
– Я тоже так всегда считала, – простонала миссис Гернер.
– Думаю, сам товар едва ли принесет десять фунтов, – заключил профессиональный оценщик, – но товар плюс репутация должны принести все пятьдесят.
– Если вы ставите вопрос в таком ключе, я согласен, – ответил Джаред. – Я запросто смогу обосноваться где угодно, лишь бы у меня было северное освещение для работы.
Вопрос тут же был решен. Аукционист должен был найти покупателя для бизнеса и арендатора для дома в одном лице, а миссис Гернер с сыном – перевезти свой домашний скарб в какое-нибудь новое жилище. Опытный агент так ловко управился, что менее чем три недели спустя снова появился на Войси-стрит с двумя незамужними сестрами, чьи помысли были сосредоточены на благородном бизнесе и которые разделяли взгляды миссис Гернер на вульгарность весов и гирь. Мистер Плисон показал этим старым девам с кислыми минами и землистым цветом лица бухгалтерские книги миссис Гернер и с помощью некоего арифметического заклинания продемонстрировал им исключительную прибыльность бизнеса на протяжении всей долгой карьеры этой леди. Он много говорил о том, что женский гардероб существует уже двадцать лет, и доказывал его неизменное процветание. И был настолько убедителен, что пожилые старые девы, после нескольких поездок туда-обратно и, как выразился Джаред, «терзания» запасов, наконец согласились выложить сорок пять фунтов за товар и репутацию и стать хозяйками на правах годовой аренды для дома и постояльцев, «без мебели, на постоянной основе», как гордо заметила миссис Гернер.
Миссис Гернер была в восторге от перспективы переезда. Ее мечты наполняли видения восьмикомнатных съемных домов в Бромптоне или южном Кенсингтоне – районах, которые в наши дни практически неотличимы друг от друга. Она всерьез задумывалась о Кеннингтон-роуд и грезила о Камберуэлле, а в дневных заботах и ночных снах ее преследовал образ милого маленького садика, которым она, с естественным устремлением души, долгое время заключенной в бесплодных кирпичных лабиринтах, намеревалась обладать.
– Это было бы так занимательно для тебя, Джаред, – умоляла она, – и так полезно для здоровья – малость поработать в саду с утра перед завтраком, да хоть бы посадить турецкие бобы. Булочка с беконом или копченая селедка показались бы тебе гораздо вкуснее после хорошего глотка свежего воздуха.
– Ну, я бы не отказался от небольшого газона и дерева, под которым можно было бы раскурить трубку, – покладисто ответил сын.
– Или беседки, Джаред, с милым уютным столиком. Хмель растет так быстро и так изящно все заплетает.
– Ага, вместе со слизнями и пауками, – скептически проворчал мистер Гернер.
– Помнишь ту беседку в Криклвуде, где мы как-то пили чай воскресным утром, много лет назад, когда ты вывез меня на прогулку? Мы так хорошо провели время, было так романтично и пасторально слушать мычание коров на лугах и смотреть, как мимо проезжают экипажи в сторону «Уэльской арфы»[163].
– Я тебе так скажу, – произнес Джаред, сделав несколько задумчивых затяжек. – Я бы не отказался от милого маленького домика, где мы могли бы разместиться с уютом и комфортом, сами себе приятные, а Лу навещала бы нас, когда пожелает, без толпы глазеющих на нее беспризорников и злобных старух, но даже и думать не хочу о Бромптоне или южном Кенсингтоне – уж больно там отдает старыми лицемерами и пением псалмов.
– Кроме того, боюсь, арендная плата в этих районах нам не по карману, – ответила миссис Гернер, готовая пойти на любые уступки, раз уж сын, похоже, был склонен исполнить ее заветную мечту о загородном доме с садом.
– Это точно, – сказал Джаред, – где поют псалмы, там аренда дороже. Воткни готическую церковь с высоким шпилем посреди пустого поля – и через три года получишь благоустроенный пригород. Таун-хаусы повырастают, как грибы после дождя. В общем, так, старая леди: если ты так загорелась желанием завести сад, я сегодня днем прогуляюсь по Камберуэлл-уэй и немного осмотрюсь.
– Боже, Джаред! – в восторге воскликнула миссис Гернер. – Когда ты так говоришь, то напоминаешь мне своего отца в его лучшие времена!
– Спасибо, мама. Полагаю, ты хотела сделать комплимент, но я бы предпочел, чтобы мне не напоминали о моем возможном сходстве с этим субъектом.
– Не было никого лучше его, когда мы поженились, – жалобно возразила миссис Гернер. – Ты помнишь его уже конченым человеком, когда у него все не заладилось и он сбился с пути. Но не будь к нему слишком строг. Не всем дано делать правильный выбор в жизни, и много раз я сидела в этом кресле, рыдая от страха, что слабость твоего бедного отца оказалась наследственной и ты пойдешь по той же кривой дорожке.
– Нет, – с достоинством сказал Джаред. – Я, конечно, не святой, но зато и не преступник.
– Ах, дорогой, если бы ты знал, как тонка грань! Твой бедный отец никогда бы не сбился с пути, если бы не тотализатор. Он всегда говорил, что это настоящие жернова и однажды его тоже там перемелет, – так оно и вышло.
– Что было – то прошло, мама! Какая польза мутить старое болото?!
– Когда на сердце слишком тяжко, его нужно иногда облегчать.
– Займись-ка лучше подготовкой товара, а то скоро эти неудачницы вступят во владение. А я проедусь на «Атласе» до Уолворт-Гейт, – сказал Джаред, надевая шляпу.
– Колдхарбор-лейн – прекрасный район, – предположила миссис Гернер. – Помню одного знаменитого убийцу по имени Гринакр, так, когда я была девчонкой, там как раз нашли части тела его жертвы. А еще Гроув, где Джордж Барнуэлл…
Но Джареда уже не было, и мисс Гернер, со своими вечными вздохами, взяла одежную щетку и начала приводить в порядок потертую бархатную накидку.
Возможно, Джаред, уступая стремлению матери к зелени лесов и свежести угодий (в виде «маленького сада»), руководствовался не только чувством долга. По правде говоря, с тех пор, как им завладела мысль исправиться и порвать с семейством Джобери, Войси-стрит утратила большую часть своего привычного очарования. Без Джобери эта улочка была унылой, как заброшенный клуб, и Джаред чувствовал, что его единственный шанс удержаться от чересчур привлекательного питейного зала «Королевской головы» – это отделить себя от искушения трехмильной прогулкой или трехпенсовой поездкой на омнибусе, но даже в этом случае искушение могло его одолеть. Он мог обнаружить, что его тянет обратно в зачарованное место. Однако, поссорившись с Джобери, он, по его собственным словам, сделал шаг в верном направлении. Они теперь игнорировали друг друга самым грубым образом при каждой случайной встрече, но если бы мясник в порыве чувств протянул руку и крикнул: «Гернер, ну не будь ты таким ослом!» – Джаред знал, что у него не хватило бы мужества устоять перед его дружеским призывом. Он бы тут же растаял, и они с Джозефом Джобери снова стали бы как братья. Так что Джаред добрался на Риджент-стрит, срезая углы через вонючие переулки, поскольку испытывал антипатию коренного лондонца к широким светлым улицам и чистым прямым дорогам, и тут же взобрался на сиденье «Атласа», который довез его до дорожной заставы Уолворт.
В этом квартале мистер Гернер провел несколько лет своей супружеской жизни, и нить нежных воспоминаний была вплетена в узкие переулки, прорезавшие район между двумя проезжими дорогами Уолворта и Кеннингтона. Он любил молодую жену: по-своему, беспечно, – и четыре года они вели уютную кочевую жизнь, скитаясь из одной квартиры к другой с небольшой тележкой, нагруженной потрепанными старыми вещами и движимым имуществом, которого хватало обставить разве что пару комнат в скудном цыганском стиле. Казалось, они переезжали просто ради удовольствия перемены мест, но их подталкивало к этому некое наивное заблуждение, что новый второй этаж, куда они стремились, несравненно превосходит по удобствам и местоположению жилище, которое они покидали, и так они странствовали по всему Уолворту: то жили на первом этаже на Бересфорд-стрит, потом забирались на этаж выше в Мэнор-плейс или уклонялись в сторону Хэмптон-стрит. Миссис Джаред Гернер умерла от простуды, подхваченной при последней смене жительства, когда скитальцы вселились в непросушенную квартиру. Старая миссис Гернер имела обыкновение жалостливо рассказывать, как сырость гостиной второго этажа осела на легких Луизы, но, видимо, просто боги питали слабость к этой молодой особе, поскольку копье рока сразило ее прежде, чем наступил возраст увядания или привычка лишила ее привлекательности в глазах мистера Гернера. Она умерла в возрасте двадцати четырех лет, и Джаред искренне ее оплакивал. Именно тогда судьба привела его к матери, он стал совладельцем дома на Войси-стрит, куда и перевез Луизу-младшую – ей тогда и трех не было. Так и случилось, что Лу выросла на Войси-стрит и не помнила иного пристанища, кроме унылого старого многоквартирного дома в неблагополучном районе.
И вот, осматривая оживленную Уолворт-роуд со своего места в «Атласе», Джаред испытал приступ сожаления по своей прекрасной молодой жене, умершей двадцать лет назад. Он вспомнил их изменчивую кочевую жизнь, уютные горячие ужины и пряные бульоны; «банкеты», которые они устраивали из жареных ребрышек и хлеба с маслом; «роскошные пиры» из сосисок или жареной пикши; вечерние прогулки по «главной улице», когда витрины магазинов светились, а тротуары заполнены народом, а для них в этом пейзаже была вся жизнь и яркость парижского бульвара.
«Ах, былые деньки, ушедшие навсегда! – сказал себе Джаред со вздохом. – Останься Луиза жива, я стал бы более достойным человеком».
Возможно, это были всего лишь домыслы, но они оказали благотворное воздействие, и мистер Гернер стал относиться к себе милосерднее, решив, что его потенциал к развитию был задушен в зародыше безвременной смертью жены. Исполнившись этим приятным чувством, на каждом шагу воскрешая в памяти нежные юношеские воспоминания, Джаред бродил по Камберуэллу и на закате обнаружил странный покосившийся домик с одичавшим неухоженным садом, примыкавшим к каналу. Сад, конечно, был небольшим, но все же не тот узкий участок бесплодной земли, который обычно отводится для современной виллы в трех милях от Чаринг-Кросс. От внешнего мира его отгораживала густая изгородь боярышника. Посреди заросшей травой лужайки стояла прекрасная старая груша – дерево, посаженное лет сто назад, когда Камберуэлл был одним из сельских пригородов, – с толстым грубым стволом и раскидистыми ветвями. Этой осенней порой там висели настоящие груши, пусть на вкус словно репа и жесткие, как деревяшки, но тем не менее.
Это грушевое дерево определило выбор Джареда. На первом этаже была приличного размера комната с окном, выходящим на север, – здесь будет располагаться его мастерская; остальные помещения, маловатые и странной формы, нимало его не беспокоили. Он не спросил об угольном погребе или прачечной, не извлек дурного предзнаменования из закопченного дымохода на кухне, а немедленно заключил сделку с агентом, который показал ему жилище. Мистер Гернер получал дом – так называемый коттедж «Мальвина» – бесплатно на следующий квартал, принимая во внимание полное отсутствие ремонта и декора, и за арендную плату в размере двадцати пяти фунтов в год впоследствии.
– И это один из самых дешевых домов в Камберуэлле, – убежденно заявил агент, – и один из самых удобных для небольшой семьи.
– Кажется, его уже давненько не сдавали, – заметил Джаред, разглядывая заросший сорняками сад.
– Я уже много раз мог бы его сдать, если бы не настаивал на солидном арендаторе, – ответил агент. – Кстати: полагаю, вы в состоянии дать удовлетворительные рекомендации.
– Я прожил двадцать лет в нынешнем доме, – надменно ответил Джаред, – можете спросить моего домовладельца.
– Этого более чем достаточно.
Джаред вернулся на Войси-стрит после наступления темноты, вполне довольный сделкой. Грушевое дерево его очаровало. У него были приятные фантазии о ленивых субботних утрах, когда он будет сидеть под этим деревом в соломенном кресле, довольно курить трубку и слушать церковные колокола, созывающие менее независимых граждан на службу. Ему нравился коттедж «Мальвина»: находился в необычайно уединенном углу – на узкой улочке между церковью и каналом, которая никуда не вела. Джаред чувствовал, что сможет жить так, как ему хочется и что в этой мирной глуши снова расцветут его художественные способности к скрипичным махинациям.
Он дал миссис Гернер восторженное описание коттеджа, зажег в душе многострадальной матроны мысль, что она скоро начнет жизнь заново в качестве леди.
– Ты сможешь держать приличную служанку, старушка, – сказал он, – не одну из твоих девиц по случаю, которые приходят ниоткуда и вечно убегают домой к матери, когда их нужно послать с поручением. Пособия от Лейборна и того, что я смогу к нему добавить, должно хватать нам на комфортную жизнь.
– И будет хватать, Джаред, если ты сможешь держаться подальше от трактиров.
– Так и сделаю, мама. Буду выпивать стаканчик джина с водой дома, как джентльмен. Мне надоел этот трактирный сброд.
Так Джаред Гернер отрекся от своих пороков и стал очень серьезен. Слишком много испробовал он праха и тлена, что составляют ядро плода мертвого моря бытия, и был склонен отказаться от удовольствий, которые приносили дискомфорт и отвращение в послевкусии. И глубоко в его сердце таилось желание стать достойным своей красивой дочери, менее неуместным элементом в жизни миссис Уолтер Лейборн.
«Я знаю, что она любит меня, – сказал он себе, – и всегда была мне предана. Но если бы она встретила меня на улице с кем-то из моих прежних приятелей, была бы вынуждена сделать вид, что не узнала. Я хочу немного подняться по социальной лестнице, чтобы Лу могла сказать: «Это мой отец», – не краснея».