Просто диво,

Куда он устремляет мысль свою!

А я пред ним в смущении стою,

Всему поддакиваю торопливо.

И все же в толк никак я не возьму,

Чем я могла понравиться ему?

Закоптелые хибары бедняков не всегда являются портиками философии нравов.

Три года назад молодой человек лежал в комнате, уставившись на белый летний свет, который лился через квадрат решетчатого окна напротив его кровати. Это была простая комната в коттедже, которая не приглянулась бы в качестве крова даже самому скромному жильцу ничем, кроме безупречной чистоты. Изъеденные древоточцем старые доски были нещадно вычищены, на побелке не было ни пятен, ни разводов, в углах потолка не таилось ни единой паутинки. Древняя кровать с куцым пологом из тонкой дешевой ткани и лоскутным покрывалом почти заполняла комнату, оставив место лишь для кресла у стены да шаткого треугольного умывальника в углу. Алые герани в горшках на подоконнике освежали комнату изнутри и украшали снаружи. Сам домик располагался в маленькой рыбацкой деревушке примерно в четырех милях от Бранскомба в Девоне –  один из неровного ряда таких домиков, разбросанных прямо по краю рваного низкого пляжа, укрытых от ветров с суши грубыми крошащимися скалами красной глины, которые неравномерно возвышались позади них. Восемь или девять рыбацких коттеджей да приземистый, крытый соломой трактир составляли деревню Лидлкомб. Здесь и лежал молодой человек неделю за неделей в безоблачную погоду, не имея возможности даже видеть морскую синеву, а только уставившись на квадрат летнего неба, который то бледнел и погружался в темноту, то медленно возвращался к свету и яркости. Маленький старичок, врач общей практики из Лонг-Саттона, трижды в неделю приезжал в коттедж на своей двуколке осмотреть беспомощного наблюдателя за меняющимся светом; входил в комнату, садился в кресло у кровати и с часами в руке щупал пульс молодого человека, а старая женщина, хозяйка дома, стояла рядом, ожидая указаний. Этот процесс повторялся регулярно, с небольшими изменениями. Иногда пожилой доктор уныло качал головой, иногда бормотал, что дела идут немного лучше.

– Это изнурительная работа, –  говорила старая жена рыбака. –  Он платит мне за то, чтобы я делала что требуется, и я делаю, но это изнурительная работа.

Постепенно спустилась совсем густая тьма, в которой даже кусочек летнего неба, видимый сквозь ромбы решетки, перестал существовать. В лучшем случае он ничего не значил для пациента, чьи глаза, однако, видели его и смутно отмечали перемены. В этой более глубокой мгле беспамятства не было света, но его душа рвалась из темной бездны ввысь, к новому миру.

Однажды, в один незабываемый момент, он услышал шепот мягкого голоса совсем рядом, ощутил, как на его лоб легла нежная ладонь. Грубая мозолистая рука старухи терзала его много раз, когда он был даже не в силах различить природу того, что его беспокоило. Он поднял усталые веки и заглянул в темное лицо с поблескивающими глазами, которые смотрели на него сверху вниз. К его губам поднесли стакан, и он сделал большой глоток какого-то резкого холодного напитка, который показался ему вином жизни, затем без тени удивления тихо пробормотал: «Лу», –  закрыл глаза и уснул.

День за днем ему служили те же нежные руки, за ним наблюдали те же любящие глаза. Но его собственное состояние постоянно менялось. Иногда он узнавал свою сиделку; иногда был как чистый лист; иногда случались буйные припадки, когда старому рыбаку с женой приходилось спешить к ней на помощь. Но, несмотря ни на что, его стойкий ангел-хранитель не знал усталости. Неутомимая, преданная, она давала ему все, что могут дать любовь и верность, без ограничений и без меры.

Вот так Уолтер Лейборн медленно возвращался к жизни после того, как свалился с вершины утеса. Падение было не настолько жутким, как показалось пришедшему в ужас наблюдателю сверху. Рыхлая грубая глина обломилась под ногами, и ее масса упала вместе с ним, смягчив удар, так что он скорее соскользнул вниз по крутому склону, нежели сорвался с высоты. Когда Джаред Гернер нашел его, он тяжело дышал и был без сознания, кости сломаны, но позвоночник не пострадал. Хитрый ум Джареда тут же оценили шансы на выгоду в связи со всей ситуацией. Этот человек мог умереть, а мог поправиться. Если он умрет, какую власть получит над доктором Джаред, знающий обстоятельства его смерти, –  при условии, что доктор окажется достаточно слаб и не решится смело признать свой поступок! С другой стороны, если Уолтер Лейборн выздоровеет, ловкая интрижка может принести Лу богатого мужа. То было целью Джареда, когда он выставил дочь за дверь, рассчитывая на импульсивное благородство пылкого юноши, слишком влюбленного для разумных поступков. Когда разыскал Уолтера Лейборна в Бранскомбе, Джаред еще не знал, что вышло из его рискованной затеи, но вот молодой человек попал к нему в руки, и было бы странно упустить его и на этот раз. Все эти соображения промелькнули в голове Джареда, когда он опустился на колени рядом с упавшим, и к моменту встречи с доктором Олливантом пару минут спустя план был определен, ловушка расставлена.

Труднее было обеспечить, чтобы его услуги не остались без вознаграждения, но тут он поступил самым дерзновенным и простым образом: дождался первой рыбацкой лодки, проплывавшей в пределах слышимости с берега, и окликнул рыбаков –  сперва безуспешно, так как команда не обратила внимания на его призыв, но вскоре они, казалось, передумали и подвели лодку к пляжу. Это было самое маленькое судно, всего лишь со стариком и мальчиком на борту. На носу виднелись белые буквы: «Дж. Берджесс, Сноудроп, Лидлкомб» –  такая надпись была мистеру Гернеру только на руку.

– Мой сын упал и немного ушиб голову, –  сказал Джаред, подходя к лодке. Если довезете его до Лидлкомба, я заплачу за потраченное время больше, чем вам принесет рыбалка в следующие час-два.

Старик почесал седую голову и заявил о готовности заработать все, что даст ему незнакомец.

– Сильно расшибся, мистер? –  спросил он с дружеским участием.

– Нет, не особо, но он, видишь ли, ударился головой, и это все усложнило. Выбирайся на берег, паренек, да подсоби мне с ним! –  сказал Джаред рыбачку, который помогал деду вытаскивать лодку.

Джаред с мальчиком оба были сильными и достаточно легко пронесли Уолтера Лейборна ярдов пятьдесят, от подножия утеса до лодки. Здесь они осторожно уложили его на старый парус на корме потрепанной барки, затем рыбак с помощником убрали парус, приготовившись идти в Лидлкомб. Комар носа не подточит, думал Джаред. Никто ничего не видел: мужчина и мальчик должны были стать его единственными сообщниками, а эти недотепы поверят любой сказке, что он им расскажет.

– Выглядит ужасно, –  сказал мистер Дж. Берджесс из Лидлкомба, заглянув в белое пустое лицо на коричневой парусине. –  Словно вот-вот отдаст концы.

– Ну, положим, голову он себе разбил, бедолага, но должен вскорости прийти в себя. Он молод и силен.

– Как это случилось, мистер?

– Да полез по этой отвесной красной глине –  разорить птичье гнездо или что-то в таком роде, –  я дремал на пляже и не следил за ним, –  а потом, надо понимать, потерял равновесие и соскользнул по склону. Должно быть, упал головой вниз. Он вообще ни на что не реагировал, когда я его нашел; и, боюсь, у него сломана рука.

– Плохо дело. Вы, я полагаю, не из наших мест?

– Да, я раньше не был в Девоншире. Мы остановились в гостинице в Лонг-Саттоне, но мне не хочется везти сына так далеко и в такое шумное место. Не знаете ли вы какой-нибудь приличный дом в Лидлкомбе, где его можно разместить?

Рыбак снова задумчиво почесал голову, а затем неуверенно сказал:

– У моей старухи есть комната, которую она сдает внаем, когда получается. Чистая, удобная, там есть перина, еще от моей бабки осталась –  вот, пожалуй, и все, что можно о ней сказать.

– Не удивлюсь, если она прекрасно подойдет, –  ответил Джаред, сидевший на дне лодки рядом с безжизненной фигурой на парусине. –  Ваша жена, я полагаю, присмотрит за бедолагой?

– Ну да, думаю, она могла бы. У нее не много забот –  разве что поддерживать жилище в чистоте, что она охотно и делает.

– А Лидлкомб, я полагаю, тихое местечко?

– Было бы нелегко поднять там много шума –  всего-то десяток домов, да и те рыбацкие.

– Именно то, что надо для больного человека. А смогу ли я найти врача, который согласился бы отправиться так далеко?

– Мистер Полфорд иногда наезжает из Лонг-Саттона. Он врач нашего прихода.

– Тогда можно попросить его вправить руку моему сыну. Думаю, мистер Берджесс, если ваша комната и вправду чистая и удобная, она могла бы нам подойти.

Вот так Уолтер Лейборн и попал в рыбацкий коттедж в Лидлкомбе. Его отнесли в маленькую беленую комнату тем ярким июньским вечером, когда Флора ждала его возвращения в Бранскомбе. Был уже конец августа, когда он проснулся после долгой ночи бреда и беспамятства и обнаружил, что у его кровати несет вахту Лу.

С этого времени он принадлежал только ей. Его любовь к Лу оставалась неизменной. Он обращался к ней в своей беспомощности, как ребенок –  к материнской груди, почти с той же чистой и совершенной привязанностью. Ее присутствие, казалось, несло ему исцеление и жизнь. Его разум, лишь частично оправившийся от пережитого потрясения, некоторое время оставался довольно слаб. Память пробудилась нетвердо, прошлое казалось смутным и далеким, но в одном он был совершенно уверен: в любви к Луизе Гернер. Его самым горячим желанием –  более того, единственным помыслом –  было сделать ее своей женой. Он хотел, чтобы их свадьба состоялась тремя месяцами раньше, чем в итоге произошла, и лишь непреклонность Лу послужила причиной отсрочки. Отец убеждал ее в неразумности такого упрямства.

– Слушай, Луиза, ты самая упертая девчонка из всех, кого я знал! –  возмущался мистер Гернер. –  Ты же четыре месяца не отходила от парня, измоталась до предела, а теперь, когда он хочет отблагодарить тебя единственным возможным способом –  жениться, –  артачишься и говоришь, что надо подождать. Чего, скажи на милость?

– Пока разум Уолтера не восстановится, отец. Он еще не в себе: жизнь кажется ему сном, –  и поскольку я выхаживала его и была с ним так долго, воображает, что не может без меня обойтись. Нам надо на некоторое время расстаться, и когда его сознание окрепнет, если он не передумает, я буду горда и счастлива стать его женой.

Луиза Гернер добилась своего. Она не вернулась на Войси-стрит, а пошла в тихую маленькую школу в Эксетере, где среди дружелюбных простодушных людей смогла неплохо повысить свой уровень образования. Джаред не упускал будущего зятя. Они с Уолтером вместе отправились в Швейцарию, где три месяца бездельничали меж гор, долин и у огромных голубых озер. Представитель лондонской богемы чувствовал себя среди величия природы на удивление неуютно; художник, однако, позволял дням утекать в мечтательной праздности, не желая вновь начинать активную жизнь; все юношеские стремления к славе уснули, и у него оставалась лишь одна мечта –  воссоединиться с Лу. Он считал дни в разлуке и с нетерпением ждал от нее весточек как единственной радости в жизни, и письма Лу, несмотря на ее неидеальное образование, того стоили: в них было столько свободы мнения, столько жизни и индивидуальности, –  кроме того, в каждом письме она боготворила молодого джентльмена, прохлаждавшегося в тихие осенние часы у Женевского озера, воздавала ему почти неземные почести, а удовлетворенное тщеславие и польщенное самолюбие добавляли сладости искренним, неосторожным строкам девушки.

Спустя три месяца Джаред был практически удовлетворен поправкой Уолтера и заявил о его полном выздоровлении. Мужчины вернулись в Англию, в суровый старый Эксетер, где Уолтер Лейборн и Луиза Гернер тихо поженились в положенный срок, и на церемонии не присутствовал никто из их знакомых, кроме Джареда. В тот же день они покинули Англию, отправившись свободно бродить по прекраснейшим уголкам Европы –  «забыв о мире, миром позабыты»[158]; Уолтер был совершенно счастлив в компании жены, которая его обожала.

Мало-помалу почти разрушенный разум вновь обрел прежнюю силу, и Уолтер Лейборн начал размышлять о том, какую дурную роль он сыграл и каким простофилей оказался в руках Джареда Гернера. При этом никакие соображения не могли поколебать его уважение к Лу и веру в ее честность; подлость отца не могла унизить ее в его глазах. Он помнил, как она отказалась стать его женой, когда стояла рядом с ним без крова и без друзей, любящая его так же, как и сейчас; как отвергла его вновь, когда ее забота и нежность вернули его к жизни; как честно и преданно стояла на своем, упорствуя, чтобы у него было достаточно времени для размышлений, прежде чем сделать решительный шаг. Джареду назначили щедрую пенсию и велели по возможности забыть о том, что у него есть дочь; к этому суровому наказу Лу добавила слезливый постскриптум о том, что она всегда будет помнить и любить своего отца и навещать его всякий раз, как окажется в Англии. Много нежных писем отправила Лу беспутному родителю в годы разлуки, последовавшие за ее замужеством.

В Венеции Уолтер прочитал объявление о женитьбе доктора Олливанта.

– Как легко заживают такие раны! –  вскричал он с циничным смехом. –  А ты думала, она будет безутешна, Лу.

– Если бы я потеряла тебя, то точно не смогла бы утешиться, –  ответила его поклонница с обожающим взглядом.

– И тем не менее ты, видимо, была готова меня потерять, потому что дважды отказала мне.

– Я не хотела, чтобы ты вытащил меня из канавы просто из жалости, –  ответила она, –  только потому, что я так тебя любила.

– Если бы все мужчины могли вылавливать такие жемчужины из сточной канавы нищеты, жизнь была бы счастливее, чем сейчас, –  с гордостью сказал ей муж.