Сколько бы звериного и даже дьявольского ни было в человеке, все же в нем есть и немного от ангела, и толика доброты.

Современное величие заключается в труде. То, что человек способен сделать, украшает его лучше всего, и, трудясь, он всегда заботится о своем достоинстве.

Удовлетворение, которое нераскаявшийся грешник получает от того, что дал волю злым страстям, наполнив чашу крепким вином мести и выпив до дна, недолговечно. Огненный вкус приятно обжигает на мгновение, но крепость напитка вскоре развеивается в леденящей атмосфере здравого смысла. Как после обычных оргий приходит серый рассвет следующего дня, так и после опьянения гневной страстью наступает такое завтра, когда человек, который накануне вечером сбросил со счетов все перспективы на наживу ради краткого восторга мести, начинает прикидывать последствия и размышлять, не купил ли он свой триумф слишком дорого.

Джаред Гернер вернулся на Войси-стрит неудачником по всем статьям.

– Я сделал это, –  все повторял он себе, и некоторое время гордость преобладала над чувством утраты. –  Он небось и не думал, что я смогу. А я сделал. Показал ему, что мужчина есть мужчина, способный и так, и эдак, и уже тем более вот так, –  бормотал мистер Гернер, вызывающе щелкая пальцами в воздухе.

Затем прекрасным баритоном –  хриплым, но все же благородным –  он продекламировал смелые дерзкие слова: вызов храброго человека злой судьбе и жестокому миру:

Сочные модуляции этого голоса, из которого человек поумнее мог бы извлечь выгоду, огласили Войси-стрит. Было уже за полночь, последнее пиво разлито, и трактиры довольно шумно готовились к закрытию, когда Джаред вернулся в свое жилище. Его мать стояла в дверях, сонно глядя на улицу.

– Не меня ли ты поджидаешь, старушка? –  спросил он с несколько наигранной веселостью. Он хотел убедить себя, что не жалеет о том, что натворил тем вечером, не считает себя последним болваном, и в этом стремлении быть в ладу с самим собой даже снизошел до любезного обращения с матерью.

– Тебя, Джаред. Сегодня вечером мне было не по себе. Погода стояла такая теплая, а закат над Кейв-сквер раскрасился золотым и розовым; это напомнило мне о тех, кто в эту пору наслаждается жизнью в красивой сельской местности, и от этого мое собственное существование показалось мне довольно тяжким. Может, я расклеилась больше, чем следует, но если человек по своей природе наделен чувствами, бывает трудно их побороть. Надеюсь, хоть у тебя день задался, Джаред.

– Не то чтобы очень. Возможно, если бы больше знала о чувствах тех, кто ищет развлечений на стороне, ты решила бы, что остаться дома не так уж и плохо.

Его манеры были добрее, а слова откровеннее, чем обычно. Миссис Гернер совершенно приободрилась.

– Я думала, вдруг ты проголодался и захочешь поужинать, Джаред, –  сказала она. –  Устрицы закончились, но я еще могла бы успеть купить лобстера за углом, а в кладовой подготовлены листья салата.

– Нет, мама, спасибо. У меня сейчас даже на клубничное мороженое нет аппетита. Но я бы не отказался от стаканчика джина с водой, если у тебя найдется хоть капля спиртного.

– Как же, Джаред, в шкафу есть немного джина: я вчера раздобыла для своего нутра.

– Ну а для чего же еще, мама? Люди обычно так его и принимают: вовнутрь, –  разве нет?

– Я имею в виду, что меня что-то терзало изнутри, иначе я бы не стала употреблять спиртное, –  с достоинством ответила миссис Гернер.

Они вошли в гостиную, где в полумраке горела оплывшая сальная свеча. Эта комната выглядела совсем не так весело и уютно, как зимой пару-тройку лет назад, когда в камине ярко пылал огонь и его отсветы отражались в темных глазах Лу. Джаред устало сел, предавшись размышлениям, пока мать пошла к крану набрать в кувшин холодной воды.

Возможно, давешние стихи вдохнули в него новое достоинство, поскольку в этот момент он был почти рад, что разрушил свои шансы поживиться за счет доктора Олливанта. Он всякий раз чувствовал себя таким бесчестным, таким ничтожным, подлым негодяем, когда являлся к своей жертве с притязаниями соглядатая на оплату молчания. Он казался себе хуже доносчиков, которые заходят в питейные заведения после дозволенного времени, чтобы разжиться пивом у безвинных трактирщиков.

Видимо, нет бездны, в которую можно рухнуть до такой глубины, чтобы перестать осознавать свое падение. Беспомощные жертвы, рожденные на самом дне общества, сотворенные во тьме нищеты и деградации, могут и в самом деле не подозревать о своем плачевном статусе, но человек, познавший свет просвещения, павший с высоты, –  способен ли он забыть?

Точно так же, как Катберт Олливант, даже жестоко страдая, радовался избавлению от своего преследователя, так и Джаред Гернер, оказавшись на пороге краха, испытал некий укол гордости, чувство новообретенной мужественности в осознании, что упустил возможность тянуть из доктора деньги.

Тем не менее крах был неминуем, и мистер Гернер, очнувшись от сладостной лени последних лет, пришел к выводу, что ему придется работать, причем не щадя себя, работать наперегонки со временем, чтобы выплатить деньги, которые он проиграл сегодня на ипподроме в Хэмптоне.

«Если бы только отыскать спинку этой проклятой «страдивари», –  задумчиво почесывая голову, размышлял Джаред о лежащей наверху разобранной скрипке, за умелое преображение которой ему предлагали пять фунтов. –  Старого Агасфера[136] не проведешь, –  продолжил он, подразумевая своего клиента, дряхлого торговца музыкальными инструментами по соседству, на Лестер-сквер, который утверждал, что якобы помнит самого Корелли[137], и на этом и других основаниях в народе считали его Вечным жидом. –  Ручаюсь, он знает каждую зарубку на этой спинке. Только бы ее найти. Скрипичные спинки не едят; она должна быть где-то в доме, если только до нее не добрались дети со второго этажа и не превратили в тележку или ракетку».

Побуждаемый к труду суровой необходимостью, мистер Гернер решил завтра с самого утра приняться за поиски пропавшего куска дерева. Он выпил стакан разбавленного водой джина, вполне дружелюбно побеседовал с матерью, после чего леди удалилась в заднюю гостиную к шкафу-кровати в более счастливом расположении духа, чем обычно.

На следующее утро он встал в десять часов –  довольно рано по его новым привычкам, и прежде чем предаться неге одевания или завтрака, принялся за дело, изо всех сил пытаясь найти спинку от «страдивари». Ему пришлось перевернуть каждый пыльный угол своей мастерской, перетрясти кучу всякой всячины и накопившийся хлам на пианино, счета, циркуляры и забытые письма, старые сигарные коробки и треснувшие банки из-под табака, бутылки с маслом и тряпки для лака, даже старые сапоги, заброшенные потому, что вряд ли стоили работы сапожника.

«Вот бы Лу была здесь, чтобы подсобить мне с этим, –  подумал Джаред Гернер, прервавшись и окинув унылым взглядом горы хлама, которые он перекладывал с одного места на другое, но порядка это не прибавляло. Как и с прочим домашним мусором, он никак не решался хоть что-нибудь выбросить. –  Нет, я буду плохим отцом, если пожелаю бедняжке вернуться! Ей лучше там, где она сейчас. Но при ней здесь никогда не было такого бардака. А попробуй старая леди прибраться, наверняка засунет куда-нибудь половину нужного. Осмелюсь сказать, это ее вина, что злополучная «страдивари» куда-то делась».

Мало-помалу, работая с большим усердием, чем обычно, мистер Гернер, подобно Гераклу, повернувшему течение рек для расчистки Авгиевых конюшен, начал замечать вокруг себя нечто вроде порядка. Негодный лак и масляные тряпки были сброшены в кучу для сжигания; древние сапоги выстроены в ряд для тщательного осмотра; сигарные коробки очищены от всякого хлама: старых пуговиц, стальных перьев, кусков сургуча, сломанных облаток, табачных крошек; потрепанные книги расставлены на полках, наподобие отряда оборванцев Фальстафа.

Джаред со вздохом оглядел результаты утренней работы. Наверное, привести комнату в порядок –  это уже немало, но он потерял всякую надежду хоть когда-нибудь найти «страдивари».

И все же готов поклясться, что не выносил ее из этой комнаты, –  пробормотал он себе под нос. –  Это точно чертовы щенки сверху.

Теперь, когда Лу не было рядом, чтобы присмотреть за его вещами, он привык перед уходом запирать дверь в свое святилище и класть ключ в карман, но иногда пренебрегал этой мерой предосторожности. Кто-то из тех детей со второго этажа, видимо, однажды пробрался к нему и утащил скрипку.

Он подробно расспросил миссис Гернер о том, что ей известно о пропаже, но на этот счет у его матери не было ни единой мысли.

– Ты же знаешь, Джаред, что я никогда не выбрасываю из твоей комнаты ни клочка, ни лоскутка, –  укоризненно сказала она.

– Может, и так, мама, но ты могла сунуть ее в какой-нибудь угол.

Однако теперь все углы были вывернуты наизнанку, и Джаред больше не питал надежд на то, что «страдивари» затерялась среди пыли и хлама его квартиры.

Он призвал на бестолковые головы детей своего жильца нечто обратно противоположное благословению и уселся с мрачным видом; единственный луч надежды, освещавший его путь, погас во тьме.

«Я мог бы закончить скрипку к субботнему вечеру, –  думал он, –  и пятерка Агасфера заткнула бы все дыры».

Он встал перед рядом потертых сапог и приступил к осмотру. Его гардероб в этом отношении уже давал слабину, и дело дошло до замены подошв и набоек. Впереди всех стояла пара ботфортов, которыми Джаред в свое время гордился. Правда, они уже давно вышли из моды, однако, как любил говаривать Джаред, в ботфортах всегда есть нечто такое, что возвышает их над другими сапогами. Он уныло посмотрел на эти роскошные голенища. Они немного бугрились по бокам, слишком точно воспроизводя в застывшей форме все изъяны и дефектные выпуклости ног своего владельца. Это были сапоги, которыми уже не похвастаешься, даже если искусство чеботаря может вернуть им прочность и водонепроницаемость.

«Их все равно надо бы отремонтировать», –  смирившись, подумал он и взялся за один из некогда прекрасных сапог.

Носок зацепился за разболтанную крышку старого потрепанного пианино и приподнял ее.

– Ей-богу! –  воскликнул Джаред. –  А внутрь я и не заглядывал!

Он немедленно открыл пианино –  попросту стащил переднюю стенку с выцветшим красным шелком и сломанной латунью, как будто собирался настроить инструмент. Да, там лежала спинка «страдивари» –  сзади, за ржавыми струнами, куда она, видимо, упала, когда миссис Гернер убиралась в комнате. Эту процедуру она проделывала с большими интервалами совместно с помощницей.

Джаред побежал к лестнице и крикнул, свесившись через перила:

– Пришли мне крепкого чая и рагу, мама, и принеси вязанку дров, чтобы растопить клей. Мне предстоит долгий рабочий день.

У него разыгрался аппетит –  сильнее, чем за долгое время, он почувствовал, как к нему возвращаются сила и мужество. В честном труде есть здоровый аромат, который освежает даже самые увядшие души.

Он тут же занялся клеями, лаками и маслами, тихонько насвистывая во время работы с удовлетворением художника от своего искусства –  пусть не слишком возвышенного искусства –  скрипичного доктора, которое в чем-то сродни мошенничеству, но тем не менее. Он собирался сотворить нечто новое, даже если это будет всего лишь поддельная скрипка.

Миссис Гернер лично принесла сыну завтрак, гордая и счастливая прислуживать ему, когда он снисходил до улыбки.

– Я нашел спинку скрипки в этой проклятой старой шарманки, –  сказал Джаред, указывая на ветхий инструмент. –  Ты, должно быть, уронила ее туда, когда занималась своей чертовой уборкой.

Миссис Гернер возразила, что только «эта девица» способна на такую глупость.

– Вполне на нее похоже, –  заметила она, и Джаред сказал, налегая на рагу и яйцо пашот:

– Добудь мне какой-нибудь обед к пяти часам, старушка. Полагаю, к тому времени я проголодаюсь.

– Надеюсь, Джаред. Мне приятно видеть, с каким удовольствием ты ешь и как сидишь здесь за работой, словно в старые добрые времена. Хочешь кусочек жареного ягненка и немного гороха? Он как раз появился, еще молодой и нежный.

– Что угодно, мама. Но я тебе сейчас и мелкой монеты не могу дать –  мой кошелек пуст.

– Ничего, Джаред. Симмонс даст мне ягненка в долг.

Мистер Гернер неутомимо трудился почти пять часов, тихонько насвистывая себе под нос, довольный своим мастерством. «Эта скрипка обойдется старому Агасферу в сотню гиней», –  решил он, закончив скоблить и полировать, чтобы придать дереву более глубокие оттенки.

Он с большим удовольствием съел свой обед, похвалил стряпню матери и в целом вел себя доброжелательно. Даже когда он выкурил вечернюю трубку и миссис Гернер приготовилась к его уходу, он остался сидеть. Восхитительное общество, к которому он привык, не так давно потеряло для него свою прелесть, так как в кругу близких приятелей он, вероятно, встретил бы тех, кому был должен, а для человека с его тонкой душевной организацией долг чести был невыносим. Он был готов столкнуться с разгневанным сборщиком платы за воду, безболезненно вынести самые суровые наказания окружного суда, но не стерпел бы злобных перешептываний о нем как о несостоятельном должнике.

Так что он сидел в своей гостиной, курил и перелистывал потрепанный спортивный журнал.

– То, что ты остался дома, Джаред, судя по всему, принесло мне удачу, –  сказала его мать. –  Фортуна сегодня была на моей стороне.

– И как же? Ты что, нашла в какой-нибудь посудине пару монет, завернутых в бумажку? Никогда не видел, чтобы кто-то хранил деньги в газетных клочках.

– Нет, Джаред. Мне всегда есть куда потратить деньги, вместо того чтобы отложить и забыть. Мне повезло не в этом. Помнишь тот красивый атлас цвета сливы на витрине?

– Помню ли я его? –  презрительно воскликнул Джаред. –  Не хуже, чем британский флаг. И надоел он мне точно так же.

– Ну, это платье больше не оскорбит твой взгляд, хотя, говорю тебе, пока я владела им, подобная красота никогда не предлагалась по более выгодной цене. Я продала его.

– Да что ты? Ну, тогда я готов поверить в доктора Камминга[138] и что конец света не за горами.

– Это, конечно, прекрасно, что ты шутишь, но не моя вина, если дела идут не слишком бойко. Просто у жителей Войси-стрит нет лишних денег, иначе платье не висело бы так долго у меня на витрине.

– Ну и как тебе удалось от него избавиться? –  небрежно спросил Джаред.

– Ну, где-то через полчаса после того, как я отнесла тебе завтрак, вытираю я, значит, пыль в этой комнате, девица лущит горох, и тут слышу –  колокольчик в магазине над дверью: «дзынь-дзынь» –  робко так. «Ага, –  думаю, –  небось один из этих странствующих людей Божьих, как их называют, пришел расспросить меня о ценах на половину вещей в магазине, не имея ни намерения купить хоть одну из них, ни оставить меня в покое». Ну я вроде как застонала и пошла посмотреть, кто там.

Миссис Гернер помолчала, чтобы усилить эффект от своего повествования, пытаясь короткой напряженной паузой подогреть интерес слушателя.

– Кто же это мог быть, как не старая миссис Хэгсток, мать миссис Симмонс, весьма почтенная старая леди, которая живет у Симмонса и помогает ему вести дом, поскольку миссис Симмонс занята бизнесом и своей молодой семьей? Ну, она желает мне доброго утра, я отвечаю тем же, предлагаю ей присесть. А потом она вскакивает и сообщает, что ее младшего внука (чудесного малыша, я с утра видела его на руках у матери, когда ходила за лопаткой ягненка) завтра будут крестить, и она хочет на церемонии выглядеть как леди, а вечером планируется чаепитие. Вот она и говорит: «Спрошу прямо, миссис Гернер, за какую минимальную цену вы можете отдать этот сливовый атлас, если он окажется моей длины?»

Миссис Гернер снова помолчала для создания ораторского эффекта.

– Ну и вот, Джаред, я приложила к ней юбку, и она оказалась на целых три дюйма длиннее нужного, так что можно даже подрезать оборки, где атлас немного потерся. «Миссис Хэгсток, –  говорю я, –  при всем желании вам услужить, я не могу, справедливости ради по отношению к себе и семье, взять за это платье меньше пятидесяти шиллингов. Было бы пустой тратой слов, –  говорю я, –  хвалить качество атласа; я не назову его непревзойденным только потому, что и само платье не имеет себе равных. Вот сейчас такого атласа уже не делают». На что хитрая старушенция поворачивается ко мне и заявляет, мол, цвет старомодный. «Да он как старый фарфор, –  возражаю я, –  какой он старомодный? Это цвет и качество, которые вы не получите ни за какие деньги!»

– Неважно, что ты сказала старухе и что старуха сказала тебе, мама. Сколько ты из нее вытянула?

– Ну, после получаса препираний она вытащила фунт семнадцать шиллингов шесть пенсов. Думаю, это были все ее деньги, поэтому я отдал ей платье. А с белой шалью под кашемир, в которой она выходила замуж и хранила с тех пор, она будет выглядеть настоящей леди. Я, пожалуй, зайду завтра в церковь –  просто взглянуть, как на ней смотрится атлас.

– Ну да, по крайней мере посмотришь, как выглядит церковь изнутри, –  поддразнил ее Джаред.

Жители Войси-стрит не были усердными прихожанами: предпочитали, как правило, посвятить субботнее утро приготовлению пищи, а вечер –  дружеской болтовне у себя на крыльце или летним прогулкам в Риджентс-парке.

К субботе скрипка была закончена, и мастер получил свое от мистера Агасфера, который щедро ему заплатил и пообещал подкинуть еще работенки.

– Сам Корелли никогда не играл на лучшем инструменте, –  сказал старый джентльмен, приложив скрипку к плечу и легко проводя смычком по струнам. И тотчас же почти поверил, что скрипка –  подлинная «страдивари»; вернее, так хорошо притворился, что едва избежал самообмана.

Джаред гораздо больше чувствовал себя мужчиной, уходя с Лестер-сквер с пятью кровно заработанными соверенами в кармане жилета. Двадцать и даже пятьдесят фунтов, выцарапанных у доктора Олливанта, не доставили бы ему и вполовину столько радости. Он вернулся в любимый притон –  зал в «Королевской голове», –  гордо встретился лицом к лицу со своими кредиторами, выплатил столько долга, сколько мог, и пообещал отдать остаток до конца следующей недели. Такое достойное мужское поведение вызвало в зале аплодисменты, и мистер Гернер мог бы угоститься за счет приятелей до опасной степени, будь на это настроен, однако Джаред в кои-то веки оказался неуязвим к искушениям. Он выпил не больше, чем согласовывалось с вольным толкованием этой ценной добродетели –  трезвости, и за несколько минут до одиннадцати вернулся на Войси-стрит, все еще обладая твердым шагом и ясной речью.

В полумраке коридора он встретил мать, пребывавшую в состоянии сильного возбуждения.

– О Джаред, –  воскликнула она, –  чудеса не прекращаются! Тебя ждет такой сюрприз!

– Боже, благослови старушку, несет невесть что! –  воскликнул Джаред. –  Что еще за сюрприз?

– Лу!

Он не слышал больше ни единого слова, а, протолкнувшись мимо матери, кинулся в гостиную.

Там, в убогой тусклой комнатенке, стояла дама, одетая в шелк рыжеватого цвета с глубокими оттенками коричневого и яркими переливами золота в блестящих складках; ее платье было скроено с великолепной простотой –  объемное, струящееся, искусное, не в стиле «Le Follet»[139] или мистера Уорта[140], а ближе к Тициану и его современникам. Волосы цвета воронова крыла убраны в великолепный венец на макушке хорошо очерченной головы; смуглый цвет лица красиво оттенен темно-синей лентой, видневшейся над кружевным рюшем вокруг ее шеи; в каждом маленьком ухе сияло по темному сапфиру. Это действительно была Лу, но изменившаяся, шикарная –  такую Лу на Войси-стрит до сегодняшнего вечера еще не видали.

– Девочка моя! –  восторженно воскликнул Джаред, сжимая ее в объятиях. –  Какая ты стала красавица!

– Ты правда думаешь, что я похорошела, отец? –  застенчиво спросила она.

– Похорошела! Да я уже давным-давно не встречал никого, кто мог бы с тобой сравниться. Я всегда говорил, что в тебе есть задатки прекрасной женщины. Но даже я не предполагал, какой красоткой ты станешь! И что за сюрприз увидеть тебя здесь сегодня вечером, Лу: я-то думал, ты в Неаполе! Боже мой, если бы я знал, что ты рядом, написал бы тебе с просьбой помочь мне выбраться из затруднительного положения, хотя это и противоречит установленным правилам. Но расскажи, что привело тебя в Англию!

Отец с дочерью уселись рядышком и принялись шептаться –  Лу со всей старой нежностью к непутевому родителю, на которого пахала и которым восхищалась в былые годы. Они болтали свободно, счастливо, не подбирая слов и не хмуря брови, то вряд ли было бы возможно для них обоих, если бы Войси-стрит была права в своих самых немилосердных предположениях относительно судьбы Луизы.