Скажи, по тебе ль мои слезы

Иль по сокровенной мечте,

Что прочь унеслась, не стерпев моей злобы,

Над телом твоим вознесясь в темноте?

Ясные дни середины лета становились теплее. Полувековые заросли кустовых роз: мускусных, махровых и мелкоцветных, –  увитые розами арки и шпалеры вдоль дорожек, где самые обычные разновидности соседствовали с последними достижениями садоводов, –  все они были во славе цветения и красок в садах виллы у теддингтонского шлюза, но идиллия супружеской жизни Флоры закончилась, исчезла, как сон после пробуждения. Она убеждала себя, что так лучше, пока медленно шагала по розовым тропкам, ощущая, что день за днем у нее становится все меньше сил на эту тихую прогулку, или стояла на зеленом берегу над рекой, мечтательно глядя вниз на быстро текущую воду. Она говорила себе, что для нее и Катберта Олливанта нет другого исхода, кроме как пожизненная разлука.

Ее первой мыслью в тот ужасный вечер, когда разум оправился от потрясения, было желание остаться в одиночестве: найти безлюдное место, где никто не будет задавать вопросов или пытаться унять ее боль. В одно мгновение у нее отняли все, что она ценила и любила. Человек, на которого она полагалась, оказался лжецом. Она не верила словам Джареда Гернера больше, чем словам мужа, не верила, что Катберт Олливант был убийцей, однако, по его собственному признанию, он был причастен к смерти Уолтера и скрыл свое знание о его судьбе, намеренно лгал ей. Никогда больше она не сможет уважать его или доверять ему, смотреть на него с детским благоговением, задаваясь вопросом, что такой мужчина мог разглядеть и полюбить в ней.

После того мучительного вечера ее оставили в полном покое. Миссис Олливант была сама доброта, но вопросов не задавала. Возможно, ее предупредили, что не стоит вмешиваться в молчаливое горе. Жизнь шла так же гладко и почти так же тихо, как в заколдованном замке глубоко в таинственном сердце непроходимого леса, изобилующего волшебными преданиями. Ничто не изменилось, разве что доктор держался на расстоянии. Больше не было ни волнительных прощаний по утрам, когда его отвозили на станцию в повозке, ни ожиданий его возвращения к обеду, когда он привозил с собой все последние новости дня и будто бы сам дух и вкус столичной жизни. Удивительно, какую пустоту создавало его отсутствие в доме, насколько все казалось иным, хотя других изменений не было. Словно мертвец лежал в одной из пустых комнат наверху. И все же Флора убеждала себя, что так и должно быть, что доктор Олливант проявил бесконечную мудрость, так быстро отдалившись от нее, что союз между ними должен отныне стать абсолютно невозможным. Она сказала в порыве страсти, что ненавидит его, и в глубине души так и не отменила приговор.

Она думала о том ужасном времени в Бранскомбе, унылых днях, последовавших за исчезновением Уолтера. Она размышляла о каждой детали тех дней с болезненной скорбью. Как она гадала, ждала, пока тот, кто знал правду, притворялся, что сочувствует и помогает, отправлял телеграммы –  бесполезные, как ему было известно; советовался с Марком о том, что лучше предпринять; с бесстыдным лицемерием продолжал разыгрывать неведение. Могла ли она, вспоминая об этом, испытывать к нему меньше, чем ненависть?

И все же, несмотря на отвращение к его лжи и даже ненависть к нему самому как воплощению этого греха, до чего мучительно она по нему скучала! Какой пустой и бесцельной казалась без него ее жизнь! Когда брала книгу и пыталась потеряться в мире за пределами мелкого круга своих недоумений и сожалений, Флора тут же вспоминала, как ее разум был чуть больше, чем лист чистой бумаги, до того, как доктор Олливант начал его развивать; как многому он ее научил; как бесконечно расширил возможности быть счастливой; c каким терпением, заботой, нежной снисходительностью относился к ней во все безоблачные дни их супружеской жизни, требуя так мало, отдавая так много; с каким смирением принимал ее любовь как благо.

Но он был таким низким грешником, пусть ради нее, что она не могла больше думать о нем иначе как с презрением и отвращением.

«Что он выиграл от этого обмана? –  задавалась она вопросом. –  Что приобрел, унизившись так глубоко? Всего лишь меня». Она удивлялась, что ее никчемность была для этого человека превыше всего, даже чести и правды. Она жалела его за то, что он обменял истинную драгоценность на простую мишуру.

«В Лондоне сотни женщин красивее и приятнее меня, и все же ради меня –  только чтобы заполучить такую дурочку себе в жены –  он был готов пасть так низко!»

Эта загадка ставила ее в тупик, и ей было немного жаль его за такую глупость.

Миссис Олливант вела себя безупречно. Сын написал ей длинное письмо, но ничего не объяснил. Между ним и Флорой возникло недопонимание, сообщил он, которое, как он надеется, будет временным; ни его мать, ни кто-либо другой не могут сделать или сказать того, что изменило бы ситуацию, добавлял он, предвидя вмешательство и беспокойство; события должны идти своим чередом. Он умолял мать остаться в Теддингтоне и сделать все, что в ее силах, чтобы обеспечить его дорогой жене счастливое существование, доверяя Провидению благополучный исход нынешних затруднений. Он продолжал давать осторожные и деловые инструкции по ведению дел на вилле с почти женской заботой.

Скучные, пустые дни. Летние розы цвели и увядали, и вся трава была усыпана лепестками, но Флора, которая раньше так любила собирать и расставлять их по комнатам, оставляла чаши и вазы пустыми и позволяла цветам умирать на кустах, пока миссис Олливант не пришла на выручку и не совершила дневной набег в строго деловой манере, с большими садовыми ножницами и вместительной корзиной. Безмятежный покой и тишина в доме стали сверх меры меланхоличными. Комнаты были по-прежнему залиты солнечным светом, в них были тепло, цветы, яркость и красочность, за окнами виднелся сад и отблески реки, но голоса и смех смолкли, ибо эпизодические реплики обеих дам, казалось, едва ли нарушали тишину. Флора, если не бродила безучастно по саду, проводила время на диване за чтением или думала о чем-то, вперив взгляд в какой-нибудь участок ковра или стены.

Между женщинами установилась некая сдержанность, хотя они искренне любили друг друга. Каждая боялась затронуть в разговоре какой-нибудь опасный вопрос, и поэтому их беседы невольно свелись к избитым банальностям. С каждым днем Флора становилась все более вялой и все менее склонной даже к этим скудным коротким обменам фраз. Местный врач, которому доктор Олливант доверил заботу о здоровье жены, пожилой человек с хорошей профессиональной репутацией, высказал мнение, что ее вялость и уныние были вполне естественными и ожидаемыми в такое время.

– Хорошо бы доктор Олливант проводил с вами больше времени, –  бодрым тоном сказал врач, мистер Чалфонт. –  Это, без сомнения, немного бы вас взбодрило. Но, разумеется, с его обширной практикой это невозможно; человек его положения –  раб своей репутации.

Мистер Чалфонт был не в курсе, что доктор Олливант вообще перестал приезжать в их дом, известный как «Ивы».

Однажды он мягко отчитал свою пациентку за красные глаза, которые портили ее красоту.

– Что это, неужели мы плакали? Ну, это никуда не годится, –  сказал он с потрясенным видом и обернулся к старшей даме. –  Миссис Олливант, этого нельзя допускать. Душевный покой сейчас крайне необходим, и, поскольку мы окружены всем, что может сделать жизнь счастливой, откуда взялись какие-то слезы? Нам нужно больше гулять, дышать свежим воздухом.

Флора с жалкой улыбкой пообещала, что слез больше не будет.

– Я хочу вас слушаться, –  пробормотала она, –  ради… ради… –  И она издала всхлип, встревоживший семейного врача.

Ради кого, для кого ей было стараться, какую прелесть, надежду, гордость или славу могла отныне дать ей жизнь?

– Истерика, –  пробормотал мистер Чалфонт.

Он выписал лекарство от истерии и послал пациентке один из тех слабых растворов эфира или аммиака, которые, как считается, регулируют биение глупых сердец и успокаивают пульс, трепещущий в нервном уме, –  некое болеутоляющее, которое шекспировский врач, будь он на более развитой стадии цивилизации, настоял бы отправить Макбету в качестве практического ответа на знаменитый вопрос узурпатора.

Ранним утром неделю спустя доктор Олливант получил телеграмму из Теддингтона от своего верного товарища.

Провидение позволило ему стать отцом лишь на один краткий час. Глаза его новорожденного сына открылись в унылое утро жизни на столь малое время, что отец не успел увидеть их свет. Все случилось раньше срока, глубокой ночью. Его жена выжила, но очень слаба, говорилось в телеграмме.

Он был в «Ивах» так скоро, как только кеб и поезд могли его доставить. Он стоял в темной комнате, окутанный летней прохладой и ароматом множества роз, склонившись над маленьким восковым телом своего первенца; его мать была рядом, оплакивая их общие разбитые надежды.

– Я бы так его любила, так гордилась им, Катберт, и он был так похож на тебя, –  всхлипывала несчастная бабушка.

Доктор Олливант едва заметно улыбнулся. В этом детском лице –  таком бледном, словно цветок, полураспустившийся подснежник –  мало что было от его собственных суровых черт.

Комната его жены была с другой стороны коридора, всего в паре шагов, однако он не осмелился туда войти. Она очень слаба, но опасности нет, сказал ему мистер Чалфонт (а он привез одного из самых выдающихся специалистов Лондона, чтобы подтвердить мнение коллеги), но нужна предельная осторожность.

– Тогда я к ней не пойду, –  сказал доктор Олливант.

– Но, дорогой сэр, конечно же, ваше присутствие, несколько утешительных слов от вас…

– Могут вызвать излишнее волнение, –  прервал его доктор Олливант. –  Она очень опечалилась потерей ребенка?

– Насколько я мог судить по ее поведению, не слишком. Она слегка охнула, когда ваша мать рассказала ей о смерти младенца, и что-то невнятно пробормотала, но не пролила ни слезинки по бедному малышу. Скорее общая подавленность, чем страстное горе. По мере восстановления сил надо будет попытаться ее утешить и подбодрить. Мне жаль видеть, что вы так глубоко потрясены вашей потерей, мой дорогой сэр, –  добавил мистер Чалфонт, сочувствуя выражению застывшей муки на лице доктора –  тому безнадежному взгляду, который ни с чем не спутать.

– Да, это жестокое разочарование. Мой бедный маленький мальчик! Какая радость была бы работать для него, думать о нем в самые одинокие часы. Мой сын! Трудно говорить так о только что умершем. Мой сын!

Он пробыл в «Ивах» до следующего дня, но позаботился, чтобы Флора не узнала о его присутствии. Всю ночь он сидел рядом с печальной комнатой, где лежал его мертвый ребенок, и в самый глухой час, а потом в сером свете раннего утра входил туда, чтобы преклонить колени у маленькой кроватки.

«Я принимаю Твое наказание за мой грех, Господи, –  шептал он, –  но пусть бремя этого греха не падет на мою невинную жену!»

Никогда, наверное, за всю свою жизнь он не обращался так прямо к своему Создателю и Судье; никогда прежде столь ревностная и искренняя молитва не слетала с его мирских уст.

Он со всем смирением принял обрушившийся на него удар, хотя тот не стал от этого менее тяжелым. Он рассчитывал в будущем завоевать привязанность своего ребенка, даже если никогда не вернул бы любовь жены. Ребенок стал бы их связующим звеном: даже если он, муж, остался бы ненавистным Флоре, эта связь иногда бы их сближала, пусть взгляды и слова оставались бы холодными при встрече.

Более недели состояние Флоры было нестабильным, и все это время доктор Олливант приезжал и уезжал, проводя в «Ивах» каждый час, который мог выделить из профессиональных обязанностей. Почти без отдыха, исполненный беспокойства и заботы, он бдительно следил за медсестрами и врачом, но никогда не входил в комнату жены. Когда кризис миновал и она, к радости мистера Чалфонта, окончательно пошла на поправку, доктор Олливант навсегда вернулся на Уимпол-стрит таким отчаявшимся, каким только может быть человек, который все же не отказывается нести бремя жизни.

Флора медленно возвращалась к жизни и переживаниям. Во время болезни она лишь наполовину сознавала происходящее: была слишком слаба, чтобы скорбеть, слишком слаба для того, чтобы помнить. Восстановление сил возродило ее горе. Она снова вспоминала прошлое и размышляла о своих печалях и обидах, думала о своем убитом возлюбленном –  именно так она называла его про себя, хотя не сомневалась в версии мужа. Однако она считала этот несчастный случай убийством. Если бы они не ссорились, если бы доктор не таил в душе ненависть к Уолтеру, ничего бы не случилось. Злоба была всему виной.

Но как бы глубоко она ни сокрушалась о лихой доле своего первого возлюбленного, чья жизнь оборвалась во цвете лет, лишенного славы и той радости, что может дать земля (ибо, как бы ею ни злоупотребляли все, кому не лень, земля способна даровать множество приятных вещей), как бы горько ни оплакивала жестокую судьбу гения и юности –  самой острой мукой было осознание бесчестья ее мужа. Она ведь считала его таким правильным и великим, так высоко стоявшим над ее девичьей слабостью, но этим подлым обманом –  не минутным грехом, а многолетней ложью –  он уронил себя в пыль у ее ног, страшным предательством обесценил свои добродетели. Все, чем он был для нее, теперь ничего не значило. Она вычеркнула его из жизни и из памяти. На земле не было такого мужчины, как Катберт Олливант, которого она почитала и любила не детским безрассудным обожанием, которое питала к молодому художнику, рожденным из девических мечтаний и грез, но более зрелым и праведным женским чувством.

Здоровье возвращалось, а с ним постепенно и силы, но не хватало бодрости, ожидаемой от столь молодой пациентки. Мистер Чалфонт приписал эту безрадостную вялость скорби по ребенку и пришел к выводу, что Флоре пойдет на пользу перемена воздуха и обстановки.

– Месяц-полтора у моря, –  предложил он, –  где-нибудь на приятном бодрящем курорте –  в Бридлингтоне или Скарборо.

– Терпеть не могу море! –  раздраженно ответила Флора. Та мягкость нрава, что была одной из ее главных прелестей, проявлялась теперь не всегда. Порой Флора бывала капризной и нетерпеливой –  даже к доброте, когда та была некстати.

– Возможно, вы устали от некоторых курортов, –  продолжал мистер Чалфонт, –  но что-нибудь совершенно новое могло бы показаться вам интересным. К примеру, побережье Йоркшира.

– Йоркшир! –  воскликнула Флора. –  В самом этом названии есть что-то омерзительное. Оно звучит холодно и сурово. Я содрогаюсь при одной мысли о нем.

– Ну, это уже и вправду каприз, моя дорогая юная леди, –  возразил терпеливый доктор, –  однако забудем о Йоркшире. Главное, что вам нужно сменить обстановку.

– Я не хочу ничего менять. «Ивы» нравятся больше, чем любое другое место, или так же, как любое другое место, –  вяло ответила пациентка.

– Вполне естественно, что вы привязаны к такому восхитительному дому. Но ради вашего здоровья я настоятельно рекомендую и даже, с согласия доктора Олливанта, рискну предписать полностью сменить обстановку. Если вас не привлекает мысль об английском побережье, можно рассмотреть более удаленные места: какой-нибудь немецкий курорт, например, или швейцарские озера.

– Заграница меня не привлекает… И я не думаю, что маме захочется ехать так далеко, да, дорогая? –  более тепло сказала Флора, ласково взглянув на терпеливую свекровь.

– Душенька, ради твоего блага я поеду куда угодно, –  ответила миссис Олливант.

– О, мама, вы говорите прямо как Катберт!

Старое имя нечаянно сорвалось с языка. На мгновение Флора забыла обо всем, кроме того, что преданная любовь матери была такой же, как у сына. Она откинула голову на подушки дивана, чтобы скрыть внезапные слезы.

– Крайняя нервозность, –  пробормотал доктор, взглянув на старшую леди и мягко обратился к Флоре: –  Предоставьте это мне, милая леди, а я придумаю, как бы немного поболтать с вашим мужем и уладить вопрос сообразно с его мнением. По вечерам он обычно дома, я полагаю?

– Пока нет, –  покраснев, сказала миссис Олливант. –  Он слишком занят.

– Ах, раб своего величия! Что ж, в таком случае я заскочу в город и повидаюсь с ним там.

– Зачем мне уезжать, мама, и причинять вам еще больше забот и хлопот? –  спросила Флора, когда мистер Чалфонт их покинул. –  Зачем пытаться продлить жизнь, которая не нужна никому в мире и только в тягость мне самой?

– Моя дорогая Флора, ты знаешь, что по крайней мере для двух людей твоя жизнь –  бесценное сокровище. О Флора, отчего ты так неразумна? Что означает это отчуждение между тобой и моим сыном? Он запретил мне говорить об этом, но, думаю, я слишком долго молчала. Не надо было его слушаться. Я вижу, что ты несчастна. Я знаю, что он очень несчастен. Видела бы ты его во время твоей болезни…

Миссис Олливант умолкла, но поздно. Секрет был раскрыт. Флора приподнялась с подушек и с любопытством посмотрела на говорившую.

– Что, мама? Вы встречались, когда я болела? Значит, он приезжал?

– Да, Флора, но мне было велено не упоминать об этом. Он был здесь день и ночь, пока опасность не миновала.

– Но не повидался со мной. Сдержал слово. Мама, больше не говорите со мной о нем! Что толку? Мы расстались навеки. Возвращайтесь к нему, если пожелаете. Я не имею права разлучать мать с сыном. Я поеду куда угодно, мама, буду жить с любыми людьми, которых доктор Олливант выберет мне в качестве опекунов. Я все сделаю, как он скажет.

– Неужели ты не сможешь снова быть его счастливой женой, Флора?

– Никогда, мама!

– Постарайся вспомнить, какой счастливой была ваша жизнь до этой ужасной разлуки!

– Постарайся вспомнить! Да разве я когда-то забывала?

Много слов еще было сказано на ту же тему: миссис Олливант призвала на помощь все свое красноречие. Как она молила о том, что было для нее дороже всего в этой смертной жизни: о счастье сына! –  но все напрасно. Флора отвечала с милым грустным спокойствием. Нет в этом мире ничего более невозможного, чем воссоединение для них двоих.

А мистер Чалфонт в тот вечер зашел на Уимпол-стрит. Доктор одиноко сидел среди книг в похожем на склеп врачебном кабинете. Из-за отсутствия неусыпной заботы миссис Олливант дом уже утратил свою идеальную свежесть и опрятность. Герани в окне увяли и пожелтели; на глянцевом столе в прихожей лежала пыль; стойка была перекошена от громадного распухшего зонта приходящей домработницы.

Но худшая и самая заметная перемена была в самом докторе Олливанте. Он выглядел на десяток лет старше, чем ранней весной полгода назад, когда был занят обстановкой и обновлением «Ив».

Увидев хирурга из Теддингтона, он вскочил из-за стола, во взгляде и жестах его была тревога.

– Дорогой сэр! –  воскликнул мистер Чалфонт. –  Я не принес вам дурных вестей. Наша пациентка чувствует себя прекрасно. Я приехал в город ради небольшой беседы с вами. Но, право, вы, кажется, больше нуждаетесь в моих услугах, чем ваша милая жена. Вы выглядите отнюдь не хорошо.

– Я немного устал, –  небрежно ответил доктор Олливант.

– Боюсь, вы сгорите на работе.

– Сгорю? Не вижу в этом ничего страшного, если огонь будет достаточно сильным. Такое яркое пламя может оставить след в поколениях, пусть даже погаснет быстрее, чем более равномерный свет…

Замолчав, он равнодушно пожал плечами. Мистер Чалфонт, окидывая его профессиональным взглядом, совсем не одобрил его вид.

– Вам нужен отдых, мой дорогой сэр, –  пробормотал он успокаивающе. –  Если бы вы могли взять отпуск, хотя бы на неделю или две, и сопроводить вашу дражайшую супругу на какой-нибудь славный курорт…

– Невозможно, –  коротко ответил тот. –  Но вы приехали сюда поговорить о моей жене, а не обо мне.

Одернутый таким образом, мистер Чалфонт ясно изложил суть вопроса. Здоровье его милой пациентки определенно улучшилось, но все же ощущался недостаток бодрости. Результат был не таким, как он ожидал. Она явно переживала из-за потери младенца. Что естественно, философски заметил мистер Чалфонт, которому за время профессиональной деятельности пришлось оплакать многих младенцев без особого воздействия этих невзгод на его собственное здоровье. Флоре было необходимо сменить обстановку.

– Пусть едет, куда ей заблагорассудится, –  сказал мистер Олливант. –  Моя мать отправится с ней, и для ее комфорта будет сделано все, что только можно предусмотреть, за любые деньги.

Затем последовало обсуждение вопроса о том, куда направить пациентку, поскольку, по словам мистера Чалфонта, у нее не было собственных пожеланий и более того: это было ей совершенно безразлично.

– Шотландия, –  предположил семейный врач. –  Хотя, пожалуй, слишком холодно.

– Однозначно.

– Ницца или Канны.

– Слишком тепло.

– Биарриц в Пиренеях?

– Слишком далеко. Я и помыслить не могу о том, что она будет на таком расстоянии от меня, если только она сама не захочет именно этого.

– Ей совершенно все равно. А что скажете об Ирландии?

– Вы про Килларни? –  уточнил доктор Олливант. –  Говоря о посещении Ирландии, англичане обычно вспоминают о нем.

– Разумеется. Несколько лет назад мы с миссис Чалфонт провели там неделю и были очарованы всем увиденным. Пейзаж и правда не поддается описанию, а кухня в отеле, где мы остановились, была превосходной. Не думаю, что я когда-либо получал такое удовольствие. Воздух чудесный –  мягкий, чистый, бодрящий. Я действительно склонен –  разумеется, с вашего одобрения –  рекомендовать Килларни.

– Тогда пускай едет в Килларни, если захочет.

– Может, вы все-таки сможете составить ей компанию? –  настаивал мистер Чалфонт.

– Это исключено, –  утомленно ответил доктор, как будто его рассердило повторение этого предложения.