И вот сдалась я… Но, увы, готова

Я и теперь вопрос себе задать:

Что, если б это пережить опять?

– Высади меня у этих ступенек, –  сказал Джаред Гернер лодочнику, протягивая флорин.

Лодочник повиновался, несколько удивленный тем, что человек калибра мистера Гернера может быть гостем на этой превосходной вилле, и подвел лодку вплотную к ступеням.

– Вас подождать, сэр?

– Да, пожалуй, так было бы лучше. Думаю, я пробуду там от силы полчаса, а потом ты высадишь меня около станции.

Пристань находилась на некотором расстоянии от кедра. Мистер Гернер легко ступил на берег, оглядел сад и пошел туда, где читала Флора. Насколько мог заметить его острый взгляд, она была единственным обитателем сада. Приблизившись к ней, он услышал из одного из открытых окон голоса и смех –  сдержанное благородное веселье, а не хриплые раскаты хохота, к которым он привык в кегельбане.

Бесшумно, словно ядовитая змея, он подошел вплотную к маленькому столику под кедром и мягко позвал:

– Миссис Олливант.

Он довольно хорошо представлял себе, что делает: не настолько крепок был выпитый алкоголь, чтобы затуманить ему мозг. Джаред Гернер понимал, что играет в отчаянную игру, возможно, упуская состояние ради мелкой мести, которая будет сладкой для него здесь и сейчас, но не останется с ним на будущее в отличие от якобы презираемой им ренты. Но оставалась вероятность, что ему не дадут говорить, что в последний момент от него откупятся. Это было то, чего он желал, на что надеялся. Он приехал показать, что готов на отчаянные меры, что может исполнить то, чем грозил вчера вечером на Уимпол-стрит. Он приехал помериться силами с доктором Олливантом.

Флора встала с удивленным видом.

– Прошу прощения, –  сказала она, –  вы друг моего мужа?

– Нас с вашим мужем связывали деловые отношения. Он дома, я полагаю?

– Да, в столовой с другом. Желаете его видеть?

– Да, чуть позже. Для начала я хотел бы перекинуться парой слов с вами, миссис Олливант, если не возражаете, –  сказал Джаред, опускаясь на грубое сиденье рядом с ней. –  Вы меня не знаете, зато мне кажетесь старой знакомой. Наш общий друг мистер Лейборн так часто вас упоминал.

Нежные щеки вдруг побледнели, на милом лице появилось расстроенное выражение. Флора схватила рукоделие –  какую-то мелочь из кружев и муслина –  и нервно занялась работой.

– Вы знали мистера Лейборна? –  спросила она.

– Причем близко. Я не пытаюсь сделать вид, что мое положение в жизни было сопоставимо с его. Он писал картины, которые не продавались, я же зарабатываю реставрацией чужих картин. Но он был достаточно добр, относился ко мне как к другу, и я это ценил. День, когда он встретил свою смерть, стал для меня очень грустным.

– Понимаю…

Ни единым вопросом не хотела она поощрять этого незнакомца довольно сомнительного вида говорить о ее погибшем возлюбленном. Ее сердце мучительно билось: горькие воды памяти всколыхнулись. Она и предположить не могла, что упоминание о мертвеце вызовет у нее такую жестокую боль. Флора проживала новую жизнь в новом мире и была счастлива. У нее были новые привязанности, надежды, дела и обязательства. Однако при одном только слове незабвенное прошлое вернулось со всей остротой.

– А ведь его кончина оказалась довольно странной, правда? –  спросил Джаред, испытующе глядя на нее.

– Это было ужасно, –  сказала она. –  Прошу, не будем об этом говорить. К чему вспоминать былую печаль?

– Что ж, так устроен мир: с глаз долой, из сердца вон. Мы избавляем себя от труда скорбеть о друзьях, изо всех сил стараясь их забыть. Мертвецы сгнивают в могилах не так быстро, как в наших сердцах. Что до меня, то я никак не могу позабыть бедного юношу, ушедшего таким загадочным образом. Однако это был счастливый случай для доктора Олливанта, поскольку не думаю, что вы бросили бы беднягу Лейборна ради доктора.

– Прошу вас не строить догадок на мой счет, –  сказала Флора, вставая. –  Я считаю, что вы ведете себя очень вызывающе!

– Прошу прощения, –  ответил Джаред. –  Возможно, когда узнаете обо мне больше, вы измените свое мнение. Я здесь, чтобы оказать вам услугу. Я хочу сказать вам несколько слов в присутствии вашего мужа. Не будет ли чересчур дерзко с моей стороны попросить вас за ним сходить? Я подожду здесь.

Флора чуть помедлила с озадаченным видом, а затем повиновалась незнакомцу. В его присутствии она чувствовала себя беспомощно и тревожно: он был совсем не похож ни на кого из тех, с кем она когда-либо встречалась.

– Что мне сказать мужу? Кто хочет его видеть? –  спросила она.

– Мистер Гернер.

Она слегка вздрогнула, вспомнив старуху в сливовом атласном платье, разрушившую ее мечту о первой любви.

– Похоже, это имя вам знакомо, –  сказал Джаред.

– Мне доводилось слышать его раньше, –  ответила она, уходя.

Доктор Олливант и его коллега, приехавший вместе с ним из города, сидели за бокалом бордо с клубникой, увлеченные какой-то всепоглощающей темой, носившей довольно профессиональный и эзотерический характер.

– Я как раз выходил к тебе, дорогая, –  сказал Катберт, подняв глаза, когда его жена вошла через открытый эркер. –  Морли решил уехать поездом на восемь пятьдесят. Я только собирался его проводить. О, Флора, какая ты бледная!

Он встал и подошел к ней, с тревогой всматриваясь в бледное лицо. Как часто он отмечал метку смерти на чьих-то белых щеках и губах с профессиональным бесстрастием, однако малейшее изменение в ее внешности так глубоко его трогало!

– Любовь моя, ты сидела на солнце или делала что-то неразумное, –  сказал он. –  Я дам тебе немного вина.

– Извините мою спешку, –  сказал гость, взглянув на часы, –  но мне пора. До свидания, миссис Олливант: надеюсь, завтра ваша головная боль пройдет. Погода довольно изнуряющая. Спасибо за чудесный день. До встречи, Олливант!

Он ушел, что полностью устраивало доктора, который мог думать только о жене. Если можно было ее любить и окружить заботой еще больше, то теперь у него была причина удвоить свои старания.

– Дорогая, что стряслось? –  спросил он.

– Ничего, дорогой, или почти ничего. У нас на лужайке какой-то странный человек –  должно быть, он пришел с реки, –  и хочет тебя видеть. Мистер Гернер.

– Он здесь?

– Теперь ты побледнел, Катберт! –  воскликнула Флора, пораженная тем, как от лица мужа отхлынула кровь.

– Любимая, мы обречены пройти через трудности, которые могут омрачить жизнь для нас обоих. Я не знал, что они уже так близко. Останься, я пойду к этому человеку один. Поднимись к себе, Флора, и ляг. Это просто деловой вопрос. Он не должен волновать тебя ни в малейшей степени.

В тот момент он решил отсрочить недобрый час, заплатить доносчику ради спокойствия жены. У нее не хватило бы сил вынести такой удар. Вчера вечером он не подумал об этом, потому что не верил, что мистер Гернер готов довести дело до кризиса.

– Я хочу услышать, что скажет этот человек, Катберт, –  заявила Флора с новым для нее решительным видом. –  Позволь мне все узнать. Он так странно со мной говорил. Он пробудил сомнения и подозрения, которые хуже определенности. Будет лучше, если я все узнаю.

– Один бог знает, что будет лучше! –  сказал муж. –  Пойдем, раз уж так суждено: ты выслушаешь самое плохое и сможешь быть судьей между мной и моей любовью.

Он привлек ее к себе и поцеловал со страстью более глубокой, чем в самый счастливый час доверия и любви, как тот, для кого этот поцелуй может оказаться последним; как Гретхен целовала Фауста в камере смертников, а Ботвелл –  Марию Стюарт при расставании у Карберри-Хилл.

– Идем, –  сказал он, и они вместе отправились к кедру, где ждал мистер Гернер.

Джаред курил сигару, которой его угостили на ипподроме, но бросил ее, не закончив, когда доктор с женой подошли ближе.

– Итак, мистер Гернер, я привел жену послушать, чего вы от меня хотите, –  сказал доктор Олливант.

– Чего я хочу? Денег! Причем кругленькую сумму. Вчера вечером я просил у вас десять фунтов, как мужчина у мужчины. Сегодня мне нужно пятьдесят.

– Вот как? И на каком основании я должен дать вам пятьдесят фунтов? Вы не то чтобы этого достойны –  не та персона, чья борьба с невзгодами вызывает уважение богов. Что подумает моя жена, если я дам вам пятьдесят фунтов?

– Полагаю, ее мысли будут весьма близки к истине: она подумает, что вы бы предпочли, чтобы я придержал язык, а не высказался.

– Я бы предпочел, чтобы вы высказались, –  возразил доктор Олливант с тем твердым взглядом, который напугал бы более робкого собеседника. –  Любимая, этот человек хочет сделать заявление, которое тебя глубоко потрясет и ранит, однако поверь: то, что ты услышишь из его уст, –  лишь половина правды. Всю правду ты потом узнаешь от меня.

Она слегка задрожала и прижалась к нему. Он обнял ее, поддержав. Долго ли она будет терпеть его прикосновения? О, славные дни! О, жизнь в абсолютной радости! Он ощущал, как жизненная благодать ускользает от него, но не готов был цепляться за нее и дальше, потворствуя этому негодяю.

– Когда я сейчас заговорил с вами, миссис Олливант, о вашем первом возлюбленном –  моем друге Уолтере Лейборне, –  то не сказал, что мог бы избавить вас от тревог и сомнений, которые вы пережили в связи с его смертью. Вы так долго надеялись, ждали его, молились о его возвращении, я полагаю, не зная наверняка, что с ним стало.

– Это так!

Ее бледные губы выговаривали слова, но звука не было.

– Я вас знать не знал, и откровенничать было не в моих интересах, но доктор Олливант мог избавить вас от многих страданий –  несбывшейся надежды и тому подобного, –  если бы захотел, –  продолжал Джаред.

Она оглянулась на мужа с немым вопросом.

– Дослушай его, любимая, а потом выслушай меня.

Выпрямившись, она отстранилась от него, и ее муж понял, что в нем сомневаются.

– Он мог рассказать вам все о смерти несчастного юноши, но у него хватило ума держать язык за зубами. По его мнению, узнай вы, что он убил вашего первого возлюбленного, его собственные шансы на успех были бы довольно невелики.

Она издала слабый, полусдавленный крик и вытянула руку, держа мужа на расстоянии.

– Убил его!

– Да. Когда мистер Лейборн отправился на прогулку по утесу в тот последний день, неудача привела его на тропу, избранную доктором Олливантом. Они заговорили –  о вас, я полагаю –  и вскоре перешли на повышенный тон. Произошла драка, и бедняга Лейборн упал с утеса. Не могу утверждать, что его столкнули, но было очень похоже на то.

– Вы были там, вы видели…

– Я был внизу, на пляже, слышал голоса и ссору и видел, как ваш возлюбленный упал. Вот и все.

– И он, –  продолжала Флора, указав на доктора, –  подкупил вас, заплатил, чтобы вы сохранили эту тайну?

– Ну да, он вполне неплохо воздавал должное моей сдержанности, вплоть до вчерашнего вечера. Вы можете не поверить моим словам, но, если вам нужно подтверждение, взгляните на него.

Теперь пришла очередь Джареда указывать на доктора, который стоял с непроницаемым, но смертельно-бледным лицом.

– Прочь! –  сказал он Джареду. –  Все, что могли, вы уже сделали, больше добавить нечего. Вы, видимо, пришли с реки. Позвольте теперь мне выпроводить вас с моих владений.

Джареду ничего не оставалось, кроме как пойти за доктором к пристани, где его ждала ярко раскрашенная лодка. Он спустился к ней, не сказав ни слова, чувствуя, что в итоге разыграл довольно плохую карту. Он до последнего ожидал, что доктор Олливант сдастся и купит его молчание любой ценой, когда дойдет до критической точки, но кризис разразился, и Джаред понял, что свалял дурака.

Катберт Олливант вернулся к кедру. Его жена стояла там, где он ее оставил, напряженная, глаза устремлены в пустоту.

– Выслушай мой рассказ, Флора, –  взмолился он.

Она не взглянула на него, когда ответила:

– А могу ли я верить словам столь опытного обманщика?

– Поверь в простую истину. Смерть Уолтера Лейборна была совершенно случайной. Никто, даже ты, –  сказал он с ноткой горечи, –  не может сожалеть о ней больше, чем я. Наши голоса действительно звучали рассерженно, мы действительно боролись на краю того проклятого утеса –  но имей в виду, что это он напал на меня, –  и он действительно упал на скользкую траву. Я нанес лишь один удар –  в целях самообороны.

– Который его убил, –  холодно закончила Флора.

Мучения этих минут преобразили ее. Она больше не была той нежной женушкой, которую он знал час назад. В интонации появилась тягучая горечь, менявшая сам звук ее голоса, в глазах –  холодный блеск, преображавший сам характер ее красоты. Так могла бы выглядеть Электра[134], утратившая детскую невинность от ужаса домашнего убийства.

– Этот удар мог его в худшем случае оглушить; остальное было несчастным случаем.

– Который ты скрывал так же тщательно, как если бы это было преднамеренное убийство. И ты позволил мне ждать, позволил надеяться, гадать –  зная, что он мертв и умер из-за тебя.

– Лживо, трусливо, подло –  разве не так? Назови мое преступление худшим из слов, его будет недостаточно. Но помни, что все было сделано из любви к тебе. Я совершил грех, как согрешил бы снова, ради твоей любви. Я не мог лишить себя последней надежды, сказав тебе правду. На что я мог бы рассчитывать после такой откровенности? А этот смертельный удар судьбы, которого я даже не желал, дал мне шанс. Я всегда говорил себе: «Не будь этого человека, я мог бы ее завоевать». Мог ли я сознаться? Ты бы возненавидела меня, если бы узнала.

– Может быть, –  ответила она, по-прежнему не глядя на него, –  но не так сильно, как теперь. И это была бы несправедливая ненависть, в то время как ненавидеть лжеца и труса –  праведно и богоугодно.

Резкие слова от той, кого природа сотворила такой нежной! Доктор молча стоял, удивляясь ее жестокости. Могла ли та старая влюбленность значить так много, а все, что произошло после, –  так мало? Неужели вся его любовь к ней, все их счастье, столько для него значившее, не выдержали сравнение с памятью о ее легкомысленном, непостоянном возлюбленном?

– Ты не соизмеряешь своих слов, –  сказал он с непривычной холодностью. –  Я вижу, старая любовь в итоге оказалась сильнее. Ты услышала правду –  как Бог слышит и судит нас. В моей душе не было желания уронить и волосок с его головы, но я не мог позволить его смерти преградить мне дорогу к счастью. Я был готов лгать ради тебя. Ради тебя я стал трусом. Неужели это причина меня ненавидеть?

– Да, –  ответила она и продолжила со слезами на глазах: –  Мой отец благословил нас на смертном одре и соединил наши руки в свой смертный час. Я была рада, что выполнила его последнюю волю, став твоей женой. Думаешь, он вложил бы твою руку в мою, зная то, что мне сейчас стало известно?

– Он вознаградил мою великую любовь. Разве она показалась бы ему меньше, если бы он узнал мой грех?

– Мой отец был порядочным человеком!

– Довольно, Флора. Я понял, что старая любовь не ржавеет. Вся наша жизнь, наши мечты и надежды не могут сравниться с одним лишь воспоминанием о ней –  и даже те священные узы, что должны были сделать нас единым целым, даже если бы я оказался величайшим грешником на земле. Ты презираешь и ненавидишь меня. Твое сердце, столь нежное по природе, не может найти жалости к моей вине, хоть я и согрешил из любви к тебе, утратил себя из любви к тебе. Я не понимал смысла слова «печаль», пока не узнал тебя, не ведал, что такое боль, пока не полюбил тебя. Я отдал тебе мой покой, мои желания, мои мечты –  всю надежду и радость, что отмерил мне Бог. Но им не перевесить влечения. Ты любила Уолтера Лейборна, а меня лишь терпела. Сюжет известный. Прощай, любимая, я больше не буду тебя мучить. Отныне этот дом будет твоим заповедным местом. Моя мать останется здесь как твоя домоправительница и компаньонка, если позволишь, но моя тень больше не омрачит твой порог.

Олливант взял ее безучастную руку, прижал к губам и, не сказав больше ни слова, оставил жену. Короткое прощание –  тем не менее, насколько он зрил сквозь густую пелену своей будущей жизни, вероятно, навсегда.

Он вошел в дом, отыскал мать и направил ее к Флоре. Ничто в его поведении не могло бы встревожить миссис Олливант. Он взял себя в руки, посмотрел расписание поезда, который должен был доставить его обратно в Лондон, и покинул дом так тихо и неторопливо, что никому из тех, кто видел его отъезд тем вечером, не пришло бы в голову, что он оставляет у себя за спиной свое счастье.