Не знаю я, на дне каких бутылок винных,

В какой глуби порожнего кувшина

Таится демон, что меня обязан опьянять,

Но я отчаялся его уж отыскать.

Хотя Джаред Гернер покинул Уимпол-стрит в довольно позднее время, он осуществил свое намерение нанести повторный визит мистеру Джобери –  к большому негодованию миссис Джобери, которая удалилась на покой и таким образом лишила себя удовольствия высказать мистеру Гернеру, по ее словам, то, что у нее накопилось, –  иначе говоря, обстоятельно изложить свои чувства по поводу джентльмена, который беспокоит друга в час, когда порядочным людям следовало лежать в постели и спать; чье общество, кроме того, всегда было в высшей степени вредным и невыгодным для этого самого друга, поскольку он, помимо прочего, занял у того денег и забыл их вернуть, –  поведение, недостойное человека, называющего себя джентльменом, и так далее. Этой лекции, изложенной пронзительным сопрано и, возможно, перешедшей бы в истерику, мистер Гернер счастливо избежал, поскольку миссис Джобери уже накрутила на бумажки волосы и облачилась в ночную рубашку.

Мистер Джозеф Джобери, известный друзьям как Джо, курил последнюю трубку после вкусного ужина, состоявшего из жареного ягненка, сливочного сыра и зеленого лука, головки которого придавали маленькой душноватой гостиной особый аромат. Но как бы яростно Джаред ни изгнал креветки миссис Гернер, против лука мистера Джобери не возражал. Он приблизился к приятелю с сияющим лицом, сердечно и шумно поприветствовал его и сел на свободное место миссис Джобери с той славной свободой от церемоний, которая составляет главное очарование дружбы.

– Как делишки, Джо? Полагаю, жена сообщила тебе, что я собирался заглянуть попозже?

– Да, –  ответил мясник, с сомнением потирая щетинистый двойной подбородок. –  Моя миссис и впрямь что-то такое говорила.

– Небось недовольна поздним визитом? Дамы так щепетильны в мелочах. Я, видишь ли, хотел с тобой повидаться по одному личному дельцу, которое не может ждать. Едешь завтра на скачки?

– Ну да, собираюсь.

У мистера Джобери был скошенный подбородок и нерешительные манеры, которые, вероятно, указывали на некую слабость характера. Он был толстым, румяным, рыжеватым, обладал беспомощной улыбкой и славился среди знакомых добродушием и гостеприимством. Все его скромные интеллектуальные способности были направлены на скачки. В остальном его разум был незрелым. На ипподроме этот господин, однако, сиял яркой звездой среди мелких светил и уже успел выиграть кругленькую сумму, почти всегда побеждая там, где Джаред Гернер, в душе его презиравший, умудрялся с удивительной ловкостью проигрывать. Мясник из мистера Джобери был никакой, бизнесом управляла миссис Джобери с приказчиком.

– Еще бы! –  согласился Джаред. –  Грех терять такой день. А ты ведь найдешь в двуколке местечко для старого друга?

– Для тебя, что ли? –  спросил мистер Джобери с явным смущением. –  Ну, видишь ли, двуколка с удобством вмещает только двоих, а жена вроде как настроилась прокатиться. Она нечасто выбирается на прогулку, и погода как раз установилась, так что вполне ожидаемо, что ей хочется поразвлечься.

– Ну, лично я всегда считал, что женщинам на ипподроме не место. Им там нечего делать, и я не могу понять, что за удовольствие они могут получать от того, что их толкают и они всем мешаются. Но, конечно, если миссис Джобери хочет поехать и готова смириться с тем количеством ругани, которое скорее всего услышит по дороге домой, и с вероятностью драки на Брентфордской заставе, не мне отговаривать ее от этого. Двуколка вполне вмещает четверых, а не только двоих, и я не против заднего сиденья.

Лицо бедного мистера Джобери выражало крайнюю растерянность. Он обещал жене, что не будет ни помогать мистеру Гернеру, ни участвовать в его доставке на скачки, но мистер Джобери приобрел репутацию доброго товарища благодаря общей неспособности вовремя сказать «нет». Он не мог отрицать, что двуколка вмещает четверых, поскольку Джаред в ней уже ездил и знал ее возможности не хуже владельца. Он не обладал ни живостью ума, ни присутствием духа, чтобы изобрести ранее данное обещание, так что вынужден был согласиться –  Джаред поедет, даже если жена будет возражать против его присутствия, разозлится и останется дома.

– Меньше всего я желал бы лишить леди развлечения, –  сказал Джаред, сияя, что добился своего, –  но, честное слово, ей же лучше. Что за удовольствие для женщины жариться под горячим солнцем на пыльной дороге? Мужчина для этого достаточно закален, но поле деятельности женщины –  ее дом, и чем ближе она к нему, тем больше мир ее ценит.

Вопрос был благополучно улажен, и за дружеским стаканом джина с водой джентльмены обсудили перспективы завтрашнего утра, точнее, уже сегодняшнего, поскольку хронограф на кухне мистера Джобери за стеной пробил полночь, после чего Джаред Гернер вернулся на Войси-стрит, полный надежды, даже уверенности, хотя лошади, которые несли его шансы, были не теми, которых выбрал мистер Джобери.

День благополучно начался с теплого солнца и легкого западного ветерка –  и те, для кого скачки в Хэмптоне значили не более чем летнюю прогулку, приятную поездку по пригородным дорогам, где в опрятных садах вилл цвели розы и гевеи, а в воздухе еще витал аромат лип; через величественные каштановые рощи Буши и королевскую деревню Хэмптон-Корт, мимо старомодной зелени, строгих старых домов из красного кирпича и казарм, откуда доносятся веселые звуки рожка; по сельской дороге и вдоль яркой реки –  одним словом, для кого эти скачки составляли удовольствие, а не сделку, встретили его так же радостно, как Ромео, когда воскликнул: «Я возбужден и весел целый день»[128].

Но только не Джаред. Ночной сон так и не посетил его подушку. Утреннее рагу не вызвало аппетита. Спортивный обозреватель «Дейли телеграф» прочил неудачу его лошадям. Надежда, вдохновленная последним стаканом джина с водой, покинула его в утомительные ночные часы. Гнетущая тревога терзала, пока он шел к обители мистера Джобери, перед которой наготове стояла двуколка –  лошадь, сбруя и экипаж блестели, тщательно вычищенные, а коврик, подбитый цветистой материей в оранжевую и фиолетовую клетку, был изящно перекинут через спинку сиденья.

Несмотря на то, что мистер Джобери облачился в новый костюм серого твида, синий галстук и белую шляпу, праздничного настроения он явно не испытывал: миссис Джобери выразила свое негодование слабостью его характера через острый приступ хандры, в связи с чем завтрак прошел совсем не мирно. Перед ним также маячила отдаленная перспектива возвращения домой, когда хандра могла уступить место истерике и более явным проявлениям женской немилости. В целом мистер Джобери чувствовал, что вступил в радости этого дня с тяжким грузом. Судьба, великий гандикапер[129], обошлась с ним сурово.

Так и вышло, что оба джентльмена пребывали в задумчивом молчании, пока ехали по Оксфорд-роуд, мимо высоких особняков у Ланкастерских ворот в сторону Холланд-парка и новых вилл в строительных лесах, резко сворачивая к Шепердс-Бушу, и дальше к Хаммерсмит-бриджу и сельской простоте Барнса, сквозь классический Ричмонд, опять через серебристую Темзу к тому прекрасному месту, которое Хорас Уолпол[130] назвал «графством Простофиль», мимо зеленого уголка, где гений построил свой игрушечный замок, преображенный и усовершенствованный благодаря более развитому женскому вкусу и обильным средствам[131], до опушки Буши. Даже безупречный ход Синицы, чистокровной кобылы мистера Джобери, произошедшей от какой-то ипподромной знаменитости пятого порядка, едва ли вызвал справедливую похвалу сидевших позади нее джентльменов.

Однако они слегка оживились на подъезде к ипподрому, прибыв же на арену, воспряли в должной мере и настолько восстановили душевное равновесие, что смогли отдать должное содержимому корзинки для пикника, которую миссис Джобери собрала накануне, еще ни о чем не подозревая. Отборная лопатка ягненка с мятным соусом, заботливо припасенным в бутылке из-под содовой, ломоть стилтонского сыра, хрустящий двухпенсовый хлеб да пучок нежных перьев –  тонких первенцев лукового племени, –  вполне угодили аппетиту джентльменов, которые плохо позавтракали.

– Я уже три недели ничего подобного не едал! –  воскликнул Джаред, запивая последнюю крошку сыра большим глотком «гиннесса».

Удовольствие Джареда было обречено на краткость. Лошадь, на которую он поставил в следующей гонке, скакала как попало (точнее, никак, по словам мистера Джобери). Джареду повезло, что проигрался он своим дружкам, которые были готовы подождать расчета день-другой. Результаты дня были для него всецело неблагоприятными, а последняя гонка разорила его настолько, насколько это вообще возможно для человека, которому нечего терять.

Каждое разочарование углубляло его меланхолию. Он напился допьяна, принимая все, что мистер Джобери предлагал ему в качестве подкрепления, а тот, постоянно по мелочи выигрывая, был расположен к щедрости.

«Держи-ка еще кружечку, старина, и не падай духом!» –  время от времени повторял мистер Джобери, сочувствуя взгляду гневного отчаяния, застывшему на смуглом лице Джареда. Но ни бутылочный стаут, ни содовая с бренди не в силах были заставить Джареда забыть о своих неприятностях. Опьянение могло бы притупить печаль, но сегодня алкоголь только распалял его ум и портил характер, вместо того чтобы сделать веселым и безрассудным. Он был грустен во хмелю.

Когда Синицу поставили в оглобли и почтенный мясник был готов отправиться в путь, мистер Гернер объявил о намерении вернуться позже по железной дороге.

– Одолжи мне пару шиллингов на билет, Джо, –  сказал он. –  У меня тут наметилось одно дельце, и обратно я доберусь поездом. А лучше сразу пять, на всякий случай. Тебе ущерб небольшой, даже если больше не увидишь этих денег, после сегодняшней-то удачи.

– Не знал, что у тебя здесь есть друзья, –  заметил Джобери, протягивая Джареду деньги.

– У меня, видишь ли, круг знакомых шире, чем ты полагаешь. Но здесь у меня не дружеский, а деловой вопрос… Ну и вертлявая твоя Синица! Тпру, старушка!

Мистер Джобери отпустил голову беспокойной Синицы и умчался с треском, напугав толпу, через которую прокладывал себе путь, и исчезнув в белом облаке пыли. Джаред не стал провожать его глазами, но с мрачным видом отвернулся от суеты ипподрома и тяжелым медленным шагом пошел к мосту. Вдали от толпы, жары и суматохи скакового поля июньский вечер был достаточно прекрасен, успокаивая раздраженный дух. Солнце весь день жгло в полную силу, утверждая свою мощь, для некоторых немного чересчур, о чем говорил поджаренный или расплавленный вид искателей удовольствий, которые подставляли себя слишком жарким лучам последние шесть-восемь часов. Но теперь божественная колесница клонилась к западу, и на землю легло мягкое сияние, превращая дальний участок реки, поблескивавший сквозь камыш и ольху, в жидкое золото. Воздух еще сохранял тепло, но это было приятное тепло, умеренное прохладным бризом, который нес в своем нежном дыхании свежесть бегущих вод. Если и могло что-то успокоить разум Джареда Гернера, то, пожалуй, этот самый переход от палящей дневной жары к благоухающей атмосфере вечера, от давки и беспорядка ипподрома к уединению луговой тропы, по которой он шел к реке.

Его разум был полон злобы, но вот странность: он обижался не столько на судьбу за огорчения сегодняшнего дня, сколько на доктора Олливанта, что тот разочаровал его вчера вечером. Будь у него в кармане десятка, он вынес бы свои потери, составившие в общей сложности шесть или семь фунтов, с относительным стоицизмом. Но единственный доступный источник помощи его подвел, и крах был неминуем. Джентльмены, с которыми он имел дело, не придерживались возвышенных взглядов на вопросы чести, однако ожидали, что им заплатят, и были бы беспощадны к тому, кто попытается их обмануть. Репутация не способного отдать долг была бы не из приятных и явно помешала бы в дальнейшем улаживать ставочные расчеты.

Бесплатное злоупотребление бутылочным пивом и бренди с содовой под палящим солнцем не смягчило характер мистера Гернера и не добавило ему благоразумия.

«Десять фунтов в квартал! –  бормотал он с невыразимым презрением. –  Десять фунтов в квартал, и я должен держаться на расстоянии и быть благодарным за его щедрость! Да ведь девица, которую он взял в жены, принесла ему шестьдесят тысяч, а несколько моих слов отменили бы свадьбу прямо у церковных ворот. И я знал это и придержал язык, а теперь он отказывает мне в одной банкноте, которая бы меня спасла. Думает, я червь, которого можно безнаказанно топтать?»

Этот вопрос вызвал в нем новую волну презрения, и, взмахнув тростью, Джаред сшиб верхушку с высокого куста крапивы. Он еще не решил, что делать, но был готов на отчаянные меры. Доктор Олливант запретил ему появляться на Уимпол-стрит. Что ж, хорошо. Он вторгнется в более отдаленное и священное жилище в Теддингтоне. Доктор Олливант отказался слушать его в будущем. Ладно, пусть так. Его выслушает докторская жена.

«Теддингтон –  это где-то ниже по реке, –  размышлял мистер Гернер. –  Я слыхал о шлюзе с таким названием. И его дом наверняка стоит на берегу, потому что там красивей всего, а он достаточно богат, чтобы позволить себе самое лучшее –  благодаря ее деньгам, прибавленным к его собственным. Так, посмотрим. Надо нанять лодочника, чтобы свез меня туда».

К этому времени он уже дошел до моста Хэмптон-Корт и там договорился с лодочником, который согласился довезти его до Теддингтона за пару шиллингов.

Около восьми часов шлюпка, перевозившая мистера Гернера и его удачу, скользила мимо тихих садов старого голландского дворца –  тех каштановых рощ, где его дочь провела единственный яркий день своего девичества. Сам того не ведая и потому оставив без внимания, он миновал маленькую гостиницу в Темс-Диттоне, где Лу c художником засиделись допоздна на своем единственном ужине тет-а-тет, деревенский садик, где Уолтер Лейборн все обдумал и решил отказаться от неразумной любви и Лу.

– А не знаешь ли ты, часом, некоего Олливанта, что живет за мостом? –  спросил Джаред, когда они шли мимо Кингстона.

– Знаю, как же! –  ответил лодочник, оказавшийся смышленым малым. –  Красный кирпичный дом у теддингтонского шлюза. Они там недавно. Джентльмен вроде как по медицинской части. Я частенько видал на речке их с женой. Она гораздо моложе, чем он.

– Ага, они-то мне и нужны. Их сад выходит прямо к реке, я полагаю?

– Так и есть. У них своя пристань и лодочный сарай.

– То, что надо. Отвези-ка меня туда, да поскорее.

«Застану ли я ее одну, –  размышлял Джаред, –  или вместе с ним? Вчера он был в городе, но это не значит, что не окажется здесь сегодня. Мне бы полчасика пошептаться с ней наедине, уж я бы изложил ей свою историю простым языком».

Судьба, так враждебно настроенная весь день, вняла этому желанию мистера Гернера. Лодка вскоре поравнялась с виллой доктора Олливанта, и Джаред, как он про себя выразился, проинвентаризировал это место. Оно имело вид холеного и щеголеватого процветания –  из всех форм, которые может принять богатство, таковая раздражала душу бродяги более всего. Дом был старый, основательный и простой, обильно увитый вьющимися розами и раскидистой глицинией; окраска стен со временем приобрела оттенок мрачноватой глубины. Высокие французские окна стояли нараспашку, позволяя радостным бликам света и цвета отражаться в интерьере; старомодная оранжерея, которая образовывала одно крыло дома, открывала изобилие апельсиновых деревьев и камелий.

Не найти было тщательнее подстриженной травы, чем на лужайке, сбегающей к журчащей реке; более величественного ливанского кедра, чем прекрасное старое дерево, затенявшее один угол этой лужайки; локонов ивы пышнее, чем те, что окунались в ручей рядом с пристанью доктора Олливанта. На грубой скамье под кедром сидела дама в белом платье, на столе перед ней лежали книги и небрежно разбросанное рукоделие. Она в одиночестве читала, облокотившись на стол и чуть склонив голову, глаза были сосредоточены на книге.

«Вот ты где, моя милая! –  подумал Джаред, оглядывая сцену с середины потока. –  И совсем одна. Удобнее не придумаешь! А теперь, доктор Олливант, посмотрим, кто из нас хозяин положения».