Наступит время действовать, и скоро –

Придет одной неведомой порой.

Дела, что должно выполнить, возможно,

Заполнят мысли, поглотят покой

На веки вечные. И встанем мы однажды

На узком мостике перед обрывом дней земных

Меж дел содеянных и тех, что не свершили.

Любой избранник, кому выпадала честь в этот период попасть в священную обитель мистера Гернера, просто не мог не замечать перемен в образе жизни этого джентльмена и даже в нем самом –  хотя здесь разница, будучи более тонкой, разумеется, труднее поддается определению.

Однако у Джареда Гернера был пунктик –  он вел себя очень замкнуто в том, что касалось домашнего очага, и никого не приглашал домой, если не было на то особой нужды, основанной на личных интересах. Мало кому из гостей оказывались привилегии такой близкой дружбы, коей Джаред почтил мистера Лейборна. У него были приятели –  узкий круг товарищей и союзников, –  но он предпочитал встречаться с ними в любимых тавернах по соседству, где светское общение протекало менее сдержанно, чем могло бы у него в доме, а все нужное для пиршества было под рукой.

«Мне тут шпионы не нужны», –  обычно говаривал мистер Гернер, и эта присказка не особо льстила его закадычным приятелям, чье развеселое общество скрашивало его вечерние часы.

И все же кое-кто обратил внимание на перемены, произошедшие в образе жизни Джареда Гернера в доме на Войси-стрит. Сплетники в округе отметили, что миссис Гернер стала покупать больше мяса, чем в прошлые годы, а Джаред приходил домой подвыпившим чаще, чем раньше, и работал меньше, судя по тому, что в выходивших на улицу окнах первого этажа по вечерам часто царила тьма вместо веселого огня, служившего прежде доказательством его трудолюбия.

Так что сплетники с Войси-стрит пришли к выводу, что на долю Гернеров выпал некий успех. И причина была не в том, что торговля подержанными вещами стала идти бойчее, ибо безвкусная одежда висела на витрине дольше, а дверной колокольчик звенел реже обыкновенного. Были ли Гернеры осчастливлены наследством –  свалившимся на них с неба урожаем золотых яблонь из сада Гесперид?[118] На этот вопрос Войси-стрит ответила отрицательно. Наследство стало бы благословением, которым старая миссис Гернер не преминула бы похвастаться. О нем услышали бы в свечной лавке и упомянули бы в баре «Королевская голова», куда старуха ходила выпить пива ежедневно, а то и дважды в день. Нет, в источнике процветания Гернеров было что-то таинственное, чего Войси-стрит не могла разгадать.

Попади эти пытливые натуры в домашний круг Джареда, они бы увидели, что его процветание, каков бы ни был его источник, не было чистой благодатью. Он и так был склонен работать наскоками, валяя дурака в длинных промежутках между судорожными приступами трудолюбия. Но теперь всплески приложения хоть каких-то усилий случались редко, и когда он все же работал, его рука была не такой твердой, а глаз менее острым. Он упустил пару своих лучших клиентов –  как в скрипичном деле, так и в художественном; умудрился потерять настоящую спинку «страдивари», которую должен был встроить в корпус современной, десяток лет обыгранной в оркестре, благодаря чему инструмент, согласно гарантии дилера, стал бы подлинником. Он медлил с картиной для постоянного клиента, которому прежде расстарался бы услужить. Одним словом, Джаред Гернер, и так никогда не ходивший по самым честным дорогам жизни, теперь взял курс на погибель.

Миссис Гернер, осознавая падение сына, сетовала на это несчастье и оплакивала многими рапсодиями неисповедимые пути судьбы, которые изливала на голову временной прислуги, приходившей на три-четыре часа в день помочь по хозяйству. Однако ее стенания были скорее чем-то вроде монологов или невольных витийствований наподобие философских тирад греческого хора, нежели конструктивным обращением к девице.

Правда, теперь стало меньше трудностей с оплатой воды, чем раньше, и настоящее мясо из лавки заняло на столе миссис Гернер место таких дешевых деликатесов, как требуха, сосиски, говяжьи ноги и баранья голова. Но даже это изобилие не принесло радости уму удрученной домохозяйки, поскольку в жизни Джареда присутствовала некая неустойчивость, тревожившая ее больше, чем мелкие затруднения прошлого.

Возможно, тревожность миссис Гернер возросла из-за отсутствия привычной наперсницы всех ее горестей. Луиза исчезла из их маленького жилища, и никто на Войси-стрит не знал, куда она делась. Два года назад, на рассвете осеннего дня несколько ранних пташек (Войси-стрит была не особо оживленной по утрам) видели, как у двери миссис Гернер стоял кеб, нагруженный новехонькими сундуком и шляпной коробкой. Луиза садилась в этот кеб, а Джаред –  без пиджака, в домашних туфлях –  давал указания извозчику. После этого отец с дочерью нежно расцеловались и попрощались, и с того дня Луиза Гернер больше не появлялась на Войси-стрит.

Когда сплетники подступились к миссис Гернер с расспросами, та ответила, что Луиза оказалась в некой ситуации; после чего ее подруги выразили меж собой надежду, что эта «ситуация» остается подобающей молодой женщине, однако они, со своей стороны, никогда не любившие тайны, были склонны думать, что старая миссис Гернер не темнила бы так по поводу черноглазой внучки, если бы не желала что-то скрыть от прожектора общественного мнения.

Дом –  та его часть, которую занимали Гернеры, –  увял без быстрого шага Лу, звука песен и смуглого лица, мелькавшего в темных уголках, когда девушка хлопотала то тут, то там. Наемница, выполнявшая работу Лу за полкроны в неделю и обед, страдала рыжими волосами и белыми ресницами, кроме того, была слегка глуховата, крайне медлительна и подвержена хронической инфлюэнце.

– Такова уж моя доля –  терять каждое существо, что было мне родным, –  уныло заметила миссис Гернер, занимая свое место за обеденным столом после довольно несносного утра, проведенного с этой девицей.

Джаред, накануне легший довольно поздно и недавно поднявшийся –  немытый, нечесаный, в любимом домашнем костюме, включавшем рубашку без пиджака и сигарной шапочки из выцветшего черного бархата, –  зевнул и потянулся, равнодушно глядя на стол, где лежала баранья лопатка, которую миссис Гернер с героической непреклонностью лично поливала жиром, чтобы поджарить до румяной корочки, да пикантная смесь сливочно-лукового соуса, возбуждавшая его вялый аппетит.

– Ну уж меня-то ты не потеряла, старушка, –  сказал он в перерыве между двумя зевками.

– Я даже в этом не уверена, Джаред, –  посетовала огорченная мать. –  Если ты о том, что спишь со мной под одной крышей (когда почтенные люди уже давно на ногах) и делаешь вид, что ешь дома (без здорового аппетита), должна признать, в этом я тебя не потеряла. Но ты уже не тот Джаред, каким был еще недавно, –  как волосы под моими фальшивыми буклями не того цвета, какого были в мои двадцать лет, когда меня называли хорошенькой миссис Гернер.

– Ах, –  сказал Джаред с беспечным вздохом, –  все меняется. Это же основной закон природы.

вот тебе и поэзия, и здравый смысл в придачу. Не всегда они идут рука об руку.

– Я бы не жаловалась на перемены в тебе, Джаред, –  гундела миссис Гернер, уныло глядя на тарелку с мясом, которую ей как раз подал сын, и накладывая себе луковый соус с видом, будто она выше таких банальных вещей, как соус к мясу, –  если бы могла докопаться до сути и знала, что к ним привело. Но это не так. Ни одной матери сын не доверял меньше, чем мне. Ты тратишь наш квартальный доход до того, как истечет половина квартала, а потом, когда в доме не остается ни пенни и у тебя нет никаких известных мне источников заработка, ты уходишь однажды вечером и возвращаешься после полуночи, очень пьяный и с полным карманом соверенов.

– А ну прекрати ныть! –  сурово прикрикнул Джаред. Дремлющий тигр в груди этого джентльмена к тому времени полностью пробудился. –  На что тебе жаловаться?! Ты живешь лучше, чем когда-либо, с тех пор как я себя помню. Тебя не преследует сборщик налогов, домовладелец не требует арендной платы, и ты можешь закрыть свою лавчонку хоть завтра, только захоти, сесть у огня, сложив руки, и ничего не делать, кроме как ворчать (уж этого не остановить, пока у тебя во рту есть язык) до конца своих дней. Какое тебе дело до того, как я достаю деньги или что с ними делаю, пока я обеспечиваю тебя доброй крышей над головой и набиваю твое брюхо первоклассными яствами?

– Это все прекрасно, Джаред, но недостаточно для меня: материнскую тревогу не так-то легко утихомирить. Я хочу знать, откуда у тебя деньги.

– Что ж, часть я добываю упорным трудом, разве нет? –  проворчал мистер Гернер, отодвигая тарелку после тщетной попытки отдать должное хорошо прожаренной лопатке.

– За работу ты сейчас выручаешь крайне мало, Джаред.

– Ну, ты по крайней мере знаешь, откуда берется большая часть наших денег.

– Я знаю, что нам полагается триста фунтов в год, и это очень щедрое пособие, которое могло бы обеспечить нам комфортную жизнь в районе пореспектабельнее, чем Войси-стрит, не будь ты таким безрассудным.

– К черту респектабельность! На кой мне сдался район, где нет никого, кроме богомольных старых злопыхателей, которые примутся шпионить, чтобы застукать меня за поздним возвращением домой; гнездо сплетников, где человек не может пропустить лишний стаканчик или постоять вечером на пороге своего дома с глиняной трубкой во рту, не спровоцировав пересуды по всей улице? На этот счет можешь быть спокойна. Если я и покину Войси-стрит, то лишь для того, чтобы отправиться дальше, чем ты пожелаешь меня сопровождать.

– Ну вот, я ж говорила, –  всхлипнула миссис Гернер. –  Я чувствовала, что надо мной навис злой рок. Ты будешь следующим, кто меня покинет.

– Это случится довольно быстро, если ты не придержишь свой надоедливый язык, –  резко ответил Джаред. –  Ну же, мне не нужна глава из «Плача Иеремии» –  наслаждайся жизнью, если можешь. Большинство женщин на твоем месте считали бы себя невероятно удачливыми после того счастливого случая, что выпал нам пару лет назад.

– Этот случай не озарил мою жизнь, Джаред. Он лишил меня единственной родной кровинушки, которую я любила помимо тебя, и отдалил нас с тобой друг от друга, как никогда.

– Какой высокий стиль! –  съязвил Джаред. –  Если ты ждешь, что я буду сидеть дома и хандрить, когда у меня есть лишний шиллинг на бойкий вечерок в «Зайце и гончих» или в партере, где идет хороший бурлеск, то напрасно. Людская натура берет свое во всем мире, а я вполне себе человек, и ничто человеческое мне не чуждо.

Миссис Гернер вздохнула и прекратила свои жалобы. Слишком хорошо она знала Джареда и понимала, что опасно заходить с ним слишком далеко. Крышки от овощных блюд и оловянные горшки, летавшие по комнате словно метеоры, были явлениями, которые не раз наблюдали на Войси-стрит.

Пока доктор Олливант отмерял второй год своей супружеской жизни, Джаред Гернер, казалось, с каждым днем все менее был склонен к труду. Пыль густо лежала на орудиях его ремесла, маленьких баночках и горшочках с маслом, лаком и скипидаром, тряпках, губках и фланельках, сваленных в пеструю кучу на столе в передней комнате первого этажа, служившей Джареду одновременно мастерской, спальней и личной гостиной; здесь же создавалась картина «Ламия». Холст по-прежнему стоял там, лицом к стене, пыльный, украшенный паутиной, незавершенный, забытый –  как худшее из разрушений, напрасно потраченная жизнь.

Со временем Джаред меньше любил работу и больше –  удовольствия. Он расширил круг знакомств вне дома, и приятное дополнение в виде женского общества стало легче входить в его жизнь. Он понемногу делал ставки в залах питейных заведений, ездил на скачки в Хэмптон с веселой компанией, носил белую шляпу и синий галстук, одевался в целом наряднее, чем прежде, и часто нуждался в деньгах.

Трех сотен фунтов в год –  постоянного дохода, который мистер Гернер получал из неизвестного источника, –  не хватало, чтобы поддерживать его в праздности и снабжать потехами. К несчастью, для тех беспечных натур, которые черпают всю свою радость извне и чье веселье требует стимулирования и поддержания постоянными развлечениями, выходит так, что разовое удовольствие обычно обходится дороже, чем недельное содержание. Богатеют те, кто довольствуется хлебом с маслом, что дает жизнь, ровным шагом продвигается по карьерному пути и в результате становятся владельцами больших состояний –  опоздавшими к наслаждениям, но имеющими повод собой гордиться.

Развлечения Джареда, хотя и грубые, стоили дорого, и доход, которого под присмотром миссис Гернер могло бы хватить для комфортной и приличной жизни, в руках Джареда постоянно иссякал, оставляя пустой и унылый промежуток, когда его требовалось как-то восполнить.

Эти периоды нужды особо раздражающе действовали на характер мистера Гернера, никогда не знавший узды, напротив: с самого раннего детства его поощряли быть таким же свободным и диким, как необъезженный мустанг в техасской прерии, а в последнее время его нрав стал еще более неистовым из-за регулярной выпивки. Даже миссис Гернер прекращала бесконечные стенания, когда Джаред был в дурном настроении, ибо приступы ярости длились теперь дольше, чем прежде, и меньше поддавались смягчающему влиянию горячих ужинов и джина с водой. В такие моменты она прислуживала ему с покорным вниманием и благоразумно помалкивала, поскольку слишком хорошо знала, как легкий ветерок может раздуть тлеющие угли в разрушительное пламя.

В начале июня, когда Войси-стрит оглашалась криками торгашей, суливших макрель по три штуки за шиллинг, мистер Гернер вернулся домой под вечер с мрачным видом и верными симптомами бешенства ума, которому был подвержен. Раннее возвращение к домашнему очагу само по себе свидетельствовало о пустых карманах, поскольку, будь мистер Гернер при деньгах, он скорее всего отправился бы в этот час в какую-нибудь таверну –  усладиться джином с холодной водой и обсудить шансы участников текущих скачек в Хэмптоне, ожидая назавтра прекрасный день.

Миссис Гернер сразу узнала это хмурое выражение на лице сына, когда он распахнул дверь гостиной, прошел мимо нее без единого слова и бросился в свое кресло у потухшего камина. Почтенная дама пила чай и ела хлеб с кусочком быстро тающего свежего масла и креветками, слишком давно извлеченными из родных глубин.

– Клянусь душой, это место непригодно для жизни, мама! –  вскричал мистер Гернер, срываясь на безвинных ракообразных. –  Если уж тебе так хочется креветок, то бери хотя бы свежие, а не жги мне нутро эдакой дрянью!

– Я вынуждена брать то, что предлагает Войси-стрит, –  жалобно вздохнула миссис Гернер. –  Нельзя ожидать первоклассного качества в таком районе, как этот, который и тогда не блистал, когда мы только сюда переехали, а с тех пор деградирует так быстро, как только может. Если тебе не нравятся креветки, я не заставляю тебя их есть.

– Зато вынуждаешь нюхать. Снеси-ка их на помойку, если не хочешь, чтобы я отсюда убрался! Тут и в лучшие времена не самое приятное место для мужчины, даже когда ты не превращаешь дом в холерный притон с нездоровой пищей.

Слабо застонав, миссис Гернер взяла тарелку с креветками и вышла в заднюю комнату –  принести в жертву грешных моллюсков, которых с сожалением бросила на семейный алтарь мусорной кучи.

– Вряд ли мне под силу отвадить тебя от дома, –  сказала она, –  ведь я теперь так редко тебя вижу.

– И видела бы еще меньше, если бы не мое проклятое невезение! –  ответил ее преданный сын. –  Мне стоило бы сегодня быть в Хэмптоне, а не рвать себе сердце, мотаясь по Флит-стрит в ожидании телеграмм в редакции спортивных новостей.

– Я-то уж думала, ты достаточно насмотрелся на то, до чего доводят скачки, чтобы держаться от них подальше, –  в отчаянии простонала мать.

– Я видел, к каким дурным последствиям приводит игра на чужие деньги, если ты об этом, –  нетерпеливо ответил мистер Гернер, –  но я не собираюсь присоединяться к лицемерным проповедям ваших пасторов и им подобных о вреде ставок, потому что всегда найдутся дураки, которые пойдут по гибельному пути. Разве кто-то ссорится с фондовой биржей? При том что каждый год множество биржевых маклеров терпят неудачу. Или пытается поносить торговлю хлопком и углем, или судоходство? А ведь во всех этих сферах достаточно неудач. Конечно, я видел, как людей обдирали на ипподроме –  но и видел, как кондукторы омнибусов и помощники мясников срывают на скачках куш в полмиллиона и заводят себе дома у Гайд-парка. Неужели мне нужно перестать биться об заклад только потому, что кто-то до меня плохо из-за этого кончил?

– Если бы скачки улучшили твой характер, или развеселили тебя, я бы могла закрыть глаза на опыт прошлого и смириться с тем, что ты живешь в свое удовольствие, –  сказала миссис Гернер, зайдя несколько дальше, чем было благоразумно, обманутая настроением сына, которое были скорее угрюмым и подавленным, чем яростным.

– Полагаю, ты бы слова не сказала против скачек, если б Обмылок сегодня стал победителем, а я вернулся домой с полными карманами денег.

– Даже не знаю; могу припомнить только, что соверены, похоже, пахнут Землей Ван-Димена[120].

– Господи, неужели ты не можешь оставить прошлое в прошлом? –  воскликнул Джаред, нетерпеливо вертясь на стуле и пытаясь одолеть застоявшийся запах рыбы с помощью смеси плиточного табака и «Вирджинии». –  Это худшее свойство стариков: они слишком много помнят и вечно гундят о былом. Каким благословением была бы для всех возможность раз в год окунаться в воды Леты и выходить из них свежими и бодрыми!

– Да, –  вздохнула миссис Гернер, –  жизнь была бы легче, если бы мы могли забывать.

– Кстати, мама, –  сказал Джаред совершенно другим тоном и с некоторой долей той любезности, которая всегда отличала его, когда дела шли хорошо, –  ты ведь не отдала за налоги те три с половиной фунта, которые я дал тебе на днях, правда?

– Сборщик налогов в пользу бедных уже приходил и забрал свои деньги. Квитанция в подтверждение моих слов лежит на каминной полке. Вода еще не оплачена, но я ожидаю сборщика завтра утром.

– Сколько мы должны за воду?

– Один фунт три шиллинга шесть пенсов.

– Тогда я заберу у тебя эти деньги на денек-другой. Хочу завтра проехаться в деревню по делам, и этого как раз хватит мне на расходы.

– Разумеется, Джаред, можешь делать с ними, что захочешь, –  неохотно ответила миссис Гернер, –  но я обязана тебе сказать, что, если оплата не будет готова к приходу сборщика, завтра вечером нам отключат воду.

– Вздор! Мы в последнее время платим регулярно.

– Он заходил уже дважды.

– Ну ладно, но сначала, я думаю, будет извещение. Я заплачу до конца недели. Давай-ка сюда деньги, старая леди!

Миссис Гернер пошарила в кармане платья, а затем нижней юбки, с медлительностью, крайне раздражавшей сына, который лихорадочно затягивался трубкой, наблюдая за ее действиями. Однако наконец она извлекла тощую руку из этого вместилища в стеганой юбке, достав немного денег, завернутых в газетный листок. Джаред тут же их выхватил, мгновенно пересчитал и сунул в карман жилета.

– Спасибо, мама. О плате за воду не беспокойся. Если уж до того дойдет, –  добавил он, увидев, как в поблекших глазах родительницы наворачиваются слезы, –  ты всегда можешь сама включить водокачку обратно. Тебе лишь бы похныкать, старушенция! Доброй ночи!

– Ты снова уходишь, Джаред?

– Да, у меня тут недалеко назначена встреча с приятелем, он обещал мне Тенирса на реставрацию. Буду через часок.

– Ах, –  вздохнула миссис Гернер, когда дверь за ее уходящим сыном захлопнулась. –  Знаю я эти его «часочки». Бесполезно нынче готовить ему вкусный ужин. Он никогда не приходит домой вовремя, а аппетит у него хуже воробьиного.

Джаред взял деньги у матери, чтобы покрыть завтрашние расходы на Хэмптон. Он настроился ехать на скачки, поскольку довольно много поставил на некоторые события того дня и хотел самолично увидеть, как будет вознаграждена его уверенность, –  отправиться туда и узнать лучшее или худшее, как только оно станет известно. Ожидание новостей на раскаленных плитах Флит-стрит было суровым испытанием для его терпения.

Будь он мудр даже в погоне за глупостью, Джаред Гернер попросил бы мать выдать ему деньги следующим утром, поскольку с наличными в руках не мог усидеть дома. Он пойдет в «Королевскую голову», возьмет стакан джина с водой в кегельбане, где в этот вечер было посвежее, чем в гостиной, и посмотрит игру. Он был полон решимости не прикасаться к шару, как бы его ни искушало общество, хотя Джаред –  широкоплечий, длиннорукий, мускулистый –  был известным игроком. Много шиллингов проиграл и выиграл он здесь, но выигрыши случались чаще, чем проигрыши, и в долгосрочной перспективе он мог бы остаться в плюсе, если бы ограничил свои риски игрой в кегли. Это конные ставки в трактирах его сгубили.

Он направился в любимую пивную –  летним вечером заведение выглядело таким чистым, прохладным и респектабельным, что путник из далеких краев, впервые увидев таверну, мог бы счесть ее богоизбранным домом невинности и покоя. Блестящие оловянные мерники, такой же прилавок, позолоченные буквы на бочонках со спиртным сияли в розовых лучах заходящего солнца. Дух тихой радости, казалось, витал над этим местом, когда Джаред толкнул створки внутреннего храма, святилища избранных, известного как стол заказов, и последовал через боковую дверь в тенистый, посыпанный песком проход, который вел к кегельбану, по пути заказав прохладительные напитки у нимфы за барной стойкой.

Вечерние состязания были в полном разгаре; его закадычные приятели из числа игроков и зрителей громко разговаривали и смеялись; тусклый свет пробивался сквозь табачный дым. Джаред снова почувствовал себя живым –  для него жизнь означала необузданные влечения, сиюминутные радости, за которые, возможно, придется заплатить в будущем, и щедро. Но вольные натуры редко считаются с ценой.

Когда Джаред присоединился к гулякам в кегельбане, было восемь часов вечера. Он ушел оттуда в половине одиннадцатого, став грустнее, но не мудрее, обеднев на стоимость платы за воду, –  безрассудный, злой на судьбу и собственную глупость и не вполне обоснованно обиженный на миссис Гернер за то, что она так легко отдала деньги, которые он у нее потребовал.

«Эх, продержись старушка до завтрашнего утра, я бы мог прекрасно провести день в Хэмптоне, –  думал он, –  а так у меня почти нет шансов увидеть скачки, если только Джобери не сжалится и не подвезет меня на своей тележке».

Джобери, мясник, играл на ставках и был одним из самых азартных в кругу мистера Гернера, который бросался в скачки как в омут и, как предполагалось, был на верном пути к успеху в игре. Существовала смутная легенда, что Джобери когда-то имел четверть доли в знаменитом трехлетке и за малым избежал возвышения над своей судьбой, проиграв Дерби.

Джаред прогулялся к жилищу Джобери, но обнаружил, что сей джентльмен еще не укрылся под защитой своих пенатов, но ожидался домой к ужину в неопределенное время до полуночи. Миссис Джобери, хмурая и довольно сварливая на вид женщина, неохотно сообщила Джареду эту информацию, после чего захлопнула входную дверь перед его носом, едва дав ему время заявить о намерении нанести мистеру Джобери более поздний визит. Есть жены, чьи плохо упорядоченные умы не могут оценить прелести ставок.

Джаред пробормотал проклятие своим эриниям[121], которых имел обыкновение скорее хулить, чем задабривать, и обратил стопы прочь от порога мистера Джобери, едва соображая, куда теперь направиться. Он остановился на углу улицы раскурить трубку, потом свернул, оказавшись на Гудж-стрит, прошел по Чарлз-стрит и Мортимер-стрит, пересек Риджент-стрит и вошел в аристократический район Кавендиш-сквер. Дойдя сюда, он испытал такое сильное желание двинуть дальше на Уимпол-стрит, что не смог ему противостоять. Он выпил ровно столько, чтобы утратить благоразумие. Он ведь дал обет не приближаться к жилищу доктора Олливанта под страхом утраты всех прав на эпизодические щедроты этого джентльмена. Однако Джаред лелеял внутреннее убеждение, что, чем бы ни грозил ему доктор, он, Джаред, обладает властью беспокоить своего заложника, и отрицать это невозможно; и как бы ни восставала против него мужская сущность жертвы, готовая бросить вызов его праву творить зло, итогом будет подчинение и денежное вспоможение.

Эта мысль, усиленная и подкрепленная алкоголем, поддерживала мистера Гернера сегодня вечером, когда он дважды громко стукнул в дверь доктора.

Доверенный слуга, который видел его уже два-три раза и явно к нему не был расположен, посмотрел на него с сомнением.

– Семейство дома?

– Дамы на вилле в Теддингтоне, сэр. Хозяин на месте, но я не думаю, что он примет вас в такой поздний час.

– О да, –  развязно сказал Джаред, который чувствовал себя очень большим человеком перед кротким дворецким. –  Он примет меня.

– Приму, –  раздался голос из глубины зала. –  Прошу, проходите сюда.

Доктор Олливант, видимо, потревоженный громким стуком, распахнув дверь кабинета, стоял на пороге этой священной комнаты, ожидая, пока гость войдет.

Джаред был слегка обескуражен скоростью, с которой его приняли. В своем нынешнем настроении он предпочел бы немного побушевать, прежде чем получить доступ. Однако невозмутимость доктора его остудила. Он торопливо снял шляпу и, нервно перебирая пальцами лишенных перчаток рук, расправил поля.

– Полагаю, вы несколько удивлены временем моего визита, доктор Олливант? –  начал он.

– Вовсе нет: вряд ли можно ожидать, что человек вашего склада будет уделять внимание такой мелочи, –  но я крайне удивлен, что вы вообще пришли сюда.

– Почему это?

– Потому что таким образом вы теряете все права на дальнейшие выплаты. Думаю, я ясно дал вам это понять, когда мы виделись в последний раз.

– Ой, ну в самом деле, доктор! –  воскликнул Джаред, бросаясь в солидное сафьяновое кресло, столь почтенное по происхождению и прошлым заслугам, что оно вполне могло бы с мучительным скрипом возмутиться этим унизительным контактом. –  В самом деле, доктор, –  повторил он, швырнув шляпу на стол, словно перчатку, –  давайте объяснимся простым языком, раз уж завели этот разговор. Какой смысл мудрить. То, что вы называете дальнейшими выплатами, я считаю платой за молчание. Это если по-простому. Итак, вы хотите сказать, что из-за того, что под давлением обстоятельств (на длинных словах Джаред слегка спотыкался, начинал бубнить, из-за чего его было довольно трудно понять), –  из-за того, что я нахожусь в дьявольском упадке –  в финансовом смысле –  и пришел к вам попросить об одолжении, как мужчина к мужчине, –  я говорю, как мужчина к мужчине, –  повторил он, довольный фразой, –  вы собираетесь надуться и заявить, что я больше не получу от вас ни единого пятака за то, что умолчал об этом дельце в Бранскомбе?

– Я собираюсь самым решительным образом заявить, что вы больше не получите от меня ломаного гроша в качестве платы за молчание и что я презираю себя за то, что проявил слабость, поддавшись на преступную сделку из-за несчастного случая.

– Да ладно, до сих пор вам это было только на руку. Вы избавились от опасного соперника и получили даму, по которой сохли.

– Прошу вас не упоминать имя моей жены в этой связи и воздержаться от домыслов по поводу моих дел. Перед своей женитьбой я сказал вам, что любые деньги, которые вы увидите от меня впредь, я буду выдавать по своему разумению и в удобное мне время; что я не признаю никаких претензий, а любое преследование с вашей стороны будет воспринято как вызов. Возможно, некоторые мужчины ради мира в семье и согласились бы всю жизнь терпеть такого негодяя, как вы, но я не из их числа. Возможно, у вас есть власть разрушить мое счастье, но вы должны знать, что при этом и сами лишитесь шансов на дальнейшую выгоду. Я готов время от времени снабжать вас небольшими суммами, поскольку единовременная выплата в настоящем, какой бы большой ни была, не защитит вас в будущем от нужды, а меня –  от неприятностей. Я готов делать это при одном условии: вы будете держаться на расстоянии и прекратите донимать меня письмами или визитами.

– А если я скажу, что не приму таких условий, что буду сам выбирать время и руководствоваться собственными потребностями, обращаясь к вам за помощью? Каким будет ваш ответ на это п-п-п-пердложение, доктор Олливант?

– Очень кратким и практичным. Я буду вынужден привлечь вас к ответственности за попытку вымогательства.

– И столкнуться с последствиями, а?

– И перетерпеть все, что вы обо мне наплетете. Неужели вы хоть на мгновение верите –  зная, где мое положение и где ваше, –  что общество поверит сомнительной истории, с которой вы можете выступить против меня?

– Я думаю не о том, чему поверит общество, доктор Олливант. Я думаю о вашей жене: как она воспримет мою историю. Вот в чем суть. Вряд ли она совсем забыла молодого человека, с которым водила компанию. Бросьте, не хочу вас огорчать, но бизнес есть бизнес. Мне нужно завтра в Хэмптон на скачки, а у меня ни гроша на проезд или чтобы заплатить по счетам, если дело будет плохо. Дайте мне десятифунтовую бумажку, и следующие полгода вы обо мне не услышите.

– Вы очень любезны, но я сообщил вам свои условия, когда вы в последний раз почтили меня визитом. Я пошлю вам почтовый перевод на десять фунтов двадцать девятого сентября и буду отправлять такую же сумму каждый последующий квартал; но не дам ни шиллинга в этом доме или в угоду наглому требованию.

– Я пришел сюда не наглеть –  я пришел, потому что отчаянно нуждаюсь в деньгах. Не злите человека, которому и так не везет, доктор Олливант! Невезучие люди безрассудны, а безрассудные –  опасны. Я неудачник и, следовательно, опасен. Есть силло-силло-как его там для вас, доктор.

– Вы получили мой ответ.

– Пусть так, –  ответил Джаред, с величием пьяного собираясь с силами. –  Запомните мою силлогию –  как ее там. Ergo[122], я опасен. Доброй ночи.

Он прошествовал к двери, словно Призрак в «Гамлете», держа шляпу, как жезл монаршего духа.

– Вы сообщили мне свои условия, я вам –  свой силло-силло-логизм[123]. Доброй ночи, –  хрипло пробормотал он и вышел через холл и парадную дверь, до последнего сохраняя под взглядом доктора вид отца Гамлета. Когда дверь за ним закрылась, доктор Олливант резко позвонил в колокольчик.

– Позаботьтесь о том, чтобы больше не впускать сюда этого господина, –  сказал он доверенному слуге.

– Да, сэр.

– Это человек, которому я помогал и который стал назойливым. Если он начнет прорываться силой, можете сдать его властям.

– Разумеется, сэр.

Доктор Олливант вернулся в свой кабинет –  похожую на склеп комнату, снизу доверху уставленную серьезнейшими книгами, над которыми возвышались бронзовые бюсты Галена[124] и Гиппократа, Аполлона и Гигиеи[125]; священную для науки и мысли, где в тихой безмятежности царил полный мир, пока туда не вошла страсть. Он вздохнул, усевшись за стол, где под абажуром лежал раскрытый том, который он перед этим читал.

«Какое счастье, что ее нет дома! –  сказал он себе. –  Присутствие этого человека отравляет атмосферу. Я рад, что бросил ему вызов. Он из тех негодяев, которые мстят за себя в ущерб своим возможностям, это я понимаю, но думаю, что пусть уже случится худшее, чем зависеть от его власти. Положение стало слишком жалким. Теперь, бросив ему вызов, я снова чувствую себя мужчиной».

После задумчивой паузы он продолжил:

«Даже если случится худшее, на мою долю выпало абсолютное счастье. В этом что-то есть. Разве воспоминание об ушедшей радости –  венец скорби? Нет, говорю я. Посреди мрачнейшей из пустынь жизнь помнит, как незабвенная золотая земля радости сияет, словно огни далекой гавани на другом берегу бесплодного моря. Я согласен умереть, познав полное счастье. Я уже сказал мгновению: «О как прекрасно ты, повремени!»[126] Теперь пусть прозвонит колокол судьбы. Пусть пробьет последний час. Я прожил достаточно. У меня был мой лучший день. Я могу позволить себе сказать вслед за Отелло:

Он поднял сникшую голову, и лицо его озарилось мрачной радостью.

«А если он пойдет к моей любимой и расскажет собственную версию в своей лживой манере –  поверит ли она ему, вопреки опыту жизни со мной? Неужели все, чем я стал для нее, в один миг исчезнет из памяти, и останется только гнев? Неужели всей моей любви к ней окажется мало, чтобы противостоять клевете незнакомца? Восстанет ли ее глупая влюбленность в мертвеца против меня, со всей силой первоначальной скорби о его потере? Кому под силу разгадать порывы женской души? Ее сердце такое чистое, верное и доброе, но выживет ли чувство, что я зажег в нем, если она узнает истину? Останется ли она преданной мне, грешному, простит ли меня, как была прощена Мария Магдалина, потому что моя любовь была столь велика? Кто скажет? В худшем случае я хотя бы покончил с этим. Я готов терпеть этого человека как иждивенца, но не перенесу его как вымогателя».

Доктор Олливант решил заночевать на Уимпол-стрит. Он только что вернулся с севера Англии, куда ему пришлось мчаться так быстро, как только могли доставить его экспрессы, чтобы осмотреть знатного пациента. У него оставалось достаточно времени до половины двенадцатого, чтобы сесть на ночной поезд до Теддингтона, но там его не ждали, и, возможно, разумнее было не видеться с Флорой, пока он полностью не оправится от волнения, вызванного встречей с мистером Гернером. Как бы ни хотелось ему увидеть прекрасное молодое лицо, заглянуть в невинные глаза и найти там надежду, утешение и обещание верности, он остался в тихом старом лондонском доме, где допоздна сидел с книгой, зная, как мало у него надежд на мирный сон этой ночью.

Ясный холодный свет раннего утра –  торжественный, лишенный солнца, словно из неведомого мира –  лился на него из открытых окон на лестнице, когда он шел к себе с более спокойной душой и меньшим ожиданием зла, чем несколько часов назад.

«В конце концов, –  продолжил он рассуждать, –  шансы, что этот человек меня выдаст, –  сто к одному. От своего молчания он только выиграет. Утрата пенсии, которую я ему предложил, была бы слишком дорогим потворством злобе».