Прости меня, коль позабуду я порою

В грядущей скорби сладость этих дней!

Как Прозерпина, что пред Дисом

В испуге выронила свой букет,

Так свет и тьма сольются в поцелуе,

И чем светлее свет, тем глубже тень,

Бывает и такое в жизни счастье,

Что сердце заставляет в страхе сжаться.

Доктор Олливант привез молодую жену домой в начале декабря. Новобрачная имела такой веселый и счастливый вид, какого только мог желать мужчина, чтобы радоваться самому. Дом на Уимпол-стрит был прибран и украшен в ее честь –  любящая мать гордилась тем, как навела уют в жилище сына. В комнатах не было и следа лонг-саттонской чопорности, хотя часть добротной старой мебели все же осталась. Миссис Олливант было бы слишком больно расстаться с драгоценными памятниками ее безмятежной супружеской жизни –  столами и шифоньерами, которые ее собственные трудолюбивые руки полировали и протирали от пыли в минувшие дни. Несмотря на зимнюю погоду, в комнате, куда Флора зашла в первую очередь, всюду стояли цветы. Новый ковер более нежных оттенков и с более изысканным рисунком заменил прежний бархатный; окна скрывали новые занавески из французского кретона бледно-лавандового и розового цветов, узор повторял рисунок гобелена, украшавшего стены будуара Марии-Антуанетты.

– Дом стал как будто совсем новый! –  воскликнула Флора, восхищенно оглядываясь по сторонам, после того как расцеловала свекровь, радуясь воссоединению.

– И только я своим присутствием буду напоминать о том, какой он на самом деле старый, –  сказала миссис Олливант, –  пока вы от меня не устанете.

– Устанем от вас, мама? Что бы я без вас делала? Если б вы не ждали нас здесь, это даже не было бы похоже на возвращение домой. С тем же успехом можно было бы отправиться прямиком в отель, да, Катберт?

– Да, дорогая, –  ответил доктор, нежно глядя на прекрасное молодое лицо в чопорном капоре.

Флора настояла, что будет носить капор после свадьбы –  чтобы выглядеть как замужняя женщина, сказала она.

– Ну и как, вам понравился Рим? –  спросила миссис Олливант, как будто речь шла о Рамсгите[114] и на вопрос можно было ответить односложно.

– О, мама! –  воскликнула Флора и пустилась в восторженное описание великого города, не умолкая, пока миссис Олливант не начала беспокоиться об обеде.

– Беги наверх и переоденься, лапушка, –  сказала она, прервав рассказ Флоры о Колизее под лунным сиянием. Миссис Олливант смутно припоминала, что слышала о чем-то подобном, но ей не терпелось продемонстрировать великолепие верхних комнат, переоборудованных для молодой жены.

Отсюда, из лучшей спальни и прилегающего к ней будуара, вся лонг-саттонская мебель была выброшена. Доктор обставил их по своему вкусу, чтобы сделать Флоре приятный сюрприз по возвращении. Комната на третьем этаже, где она хранила реликвии прошлого, осталась без изменений. Ни одна нечестивая рука не посмела ее тронуть. Но эти помещения он переделал в качестве свадебного подарка своей невесте.

По части отделки вкус доктора Олливанта склонялся к элегантной простоте. Мебель яркого светлого дерева, драпировки бледно-голубого шелка, того невинного юного цвета летнего неба, который так подходил Флоре: нежного оттенка незабудок, цветущих у лугового ручья. Будуар был сине-белым гнездышком –  таким красивым, что, увидев его, Флора тихонько вскрикнула от восторга.

– О, мама, вы так добры ко мне! Смогу ли я когда-нибудь достаточно отблагодарить вас за такую любовь?

– Это не я, дорогуша, –  ответила миссис Олливант. –  Я лишь присматривала за изменениями. Катберт сам все выбрал –  по его мнению, ничто не может быть для тебя чересчур хорошим или красивым.

Доктор стоял на пороге, наблюдая за радостным удивлением молодой жены. Она обернулась к нему с улыбкой, почти растроганная этим новым проявлением его чувств.

– Что мне сделать, чтобы доказать свою благодарность, Катберт? –  спросила она.

– Будь счастлива, любовь моя. Это единственное, о чем я тебя прошу.

– Как мне не быть счастливой, когда вы с мамой такие добрые?

Она поцеловала их обоих в простой невинной манере, как ребенок, который осыпает благодарными поцелуями взрослого, подарившего новую игрушку, а затем принялась изучать свои сокровища: туалетный столик с бесчисленными ящичками и замысловатыми механизмами, которые могли некогда вмещать секреты очарования очередной Поппеи[115], если не той самой, чьи туалеты ее вояка муж сравнивал с арсеналом; небольшой изящный письменный стол, обитый синим бархатом, с приборами из оксидированного серебра; роскошное кресло; жардиньерку, наполненную чайными розами и ландышами.

– Моя любовь, не благодари меня за эти пустяки, –  запротестовал Катберт после очередного всплеска восхищения. –  Забыла, что ты наследница и имеешь право на любой каприз?

– Но как это мило –  отыскать именно то, что понравилось бы мне больше всего! Я бы никогда не смогла пойти к обойщику, выбрать у него в магазине все самое лучшее и сказать: «Пришлите мне это домой». Это было бы верхом эгоизма. И потом, купить что-то самой не так приятно, как получить от тебя в подарок. Как ты узнал, что я люблю синий с белым?

– Разве я не видел, что ты их носишь? Было бы странно не знать твои любимые цвета, дорогая, когда твои вкусы и наклонности –  самое интересное из моих исследований!

Так началась супружеская жизнь, которая в своем простом счастье была сродни пасторальной поэме. С одной стороны –  самая глубокая и сильная любовь, на которую способно человеческое сердце; с другой –  нежная привязанность, вызревшая и укрепившаяся со временем. Если бы еще можно было повернуть ключ в комнате памяти и сказать себе: «Я больше никогда не отопру эту дверь», –  Катберт Олливант, вероятно, был бы доволен до предела, но даже его энергичный ум потерпел неудачу в попытке забыть один эпизод, и мысль о том летнем дне на утесе близ Бранскомба вставала перед ним подобно призраку, в самые счастливые из его часов.

Хотя это полное сожалений видение и не могло разрушить его счастье, оно придавало радости лихорадочный привкус –  как чему-то скоротечному. Сам собой напрашивался один роковой вопрос: «Что, если она узнает правду?»

Или что, если в недобрый час ей будет изложена версия врага, а настоящая правда, известная всевидящему Судье, останется от нее скрыта? Получи она часть правды из злобных уст, поверила бы всей, рассказанной им самим? Поверила бы ему хоть на мгновение, если бы поняла, что он обманывал ее все это время, знал историю смерти ее возлюбленного и скрывал от нее, стал причиной этой смерти, улыбался ей в лицо и делал вид, что утешает ее?

«Есть такие измены, каких женщины не прощают, –  думал доктор Олливант, –  и моя –  из их числа».

Что бы он ни делал для нее, какую бы услугу ни оказывал, как ни доказывал бы свою безграничную любовь снова и снова, он всегда помнил об этом непрощенном, нераскрытом зле и думал, что она презрела бы его доброту и отвергла его дары, если бы только знала. И рок всегда маячил на его пути в лице Джареда Гернера, с которым, как уже выяснил Катберт Олливант, было не так уж легко иметь дело.

Так что среди приветливых цветов его Эдема всегда таился скорпион, и когда Флора ласково смотрела на него, мысли о самых мрачных возможностях проносились по укромным уголкам его мозга, отравляя всю радость.

Что-то в его поведении заставило Флору заподозрить, что у него есть потаенные тревоги, и однажды она упрекнула его в том, что он скрывает от нее свои беды.

– Я не хочу быть женой только в радости, Катберт, или чтобы со мной обращались как с ребенком, хотя мне очень приятно, что вы с мамой так меня балуете. Иногда у тебя такой страдальческий взгляд, он на мгновение омрачает твое лицо, как набежавшая туча. И я слышу, как ты вздыхаешь, даже когда улыбаешься. Я знаю, тебя гложет какая-то тревога, которую ты решил от меня утаить. Это дурно с твоей стороны, дорогой. Я имею право разделить с тобой твои тяготы.

– Ты облегчаешь их, любимая. Что до трудностей, в моем ремесле их всегда хватает. Я не должен привносить работу в семейную жизнь. Матушка может сказать тебе, что у меня нет собственных проблем. Провидение ко мне очень благосклонно. Я зарабатываю больше денег, чем мы можем потратить. Мое имя растет в профессии. И у меня самая милая жена, которую Небеса когда-либо даровали грешному смертному.

– Ты хочешь сказать, что вполне счастлив, Катберт? И когда я вижу обеспокоенное выражение на твоем лице, то могу быть уверена, что оно вызвано лишь бескорыстной заботой об одном из пациентов?

– Думай что хочешь, любовь моя, кроме одного: я не могу быть несчастен, когда у меня есть ты. Возможно, я чувствую себя немного Поликратом, бросившим перстень в море[116], или Крезом в тот момент, когда он хвастался Солону[117]. Все-таки можно быть чрезмерно счастливым.

После этого доктор стал более бдительным и не позволял ни единой тени на своем лице выдать тайную роковую страницу своей памяти, на которой могла открыться книга.

Ни одну жену не баловали так, как Флору. Ее бытие было одним ярким праздником среди книг, цветов и музыки, под защитой и в окружении любви. Она ничего не знала о тяготах настоящей жизни. Миссис Олливант вела хозяйство и принимала бремя всех грязных дел на свои терпеливые плечи. Флору никогда не мучили счетами слуг или мясника, не озадачивали заказом обедов. Живи она в сказочном дворце, где вся домашняя работа выполнялась бы по волшебству, она не могла бы быть более свободной от хозяйственных забот. И в кои-то веки пресловутые отношения свекрови и невестки обернулись совершенной гармонией. Миссис Олливант-старшая не была низведена до пустого места в доме, где она так привыкла править, а миссис Олливант-младшая не считала себя обиженной из-за того, что свекровь хранила ключи и отдавала приказы. Даже слуги не жаловались, что у них две хозяйки, поскольку дружно рассматривали Флору как некое декоративное дополнение к дому, его славу и гордость. Кухарка поднималась на верхние ступеньки своей лестницы, чтобы подглядеть за ней, когда она собиралась на званый вечер; горничные чувствовали себя польщенными, когда она позволяла им помочь ей с цветами, заполнявшими жардиньерки и вазы в каждой комнате, куда Флора хоть иногда заходила. Расстановка цветов и присмотр за птицами (большая клетка с канарейками была установлена в заднем окне гостиной) составляли всю домашнюю работу молодой миссис Олливант.

Дом на Уимпол-стрит был этой зимой веселее, чем раньше. Флора решила устроить вечер для своих друзей –  прием, на котором была только хорошая музыка и приятное общество, –  а миссис Олливант-старшая позаботилась о непревзойденных чае и кофе и о хорошем наполнении буфета в столовой, что способствовало популярности дома доктора. Когда начался оперный сезон, доктор Олливант удивил жену подарком в виде ложи на первом ярусе «Ковент-Гардена» –  небольшой, но уютной и заново оборудованной для новой владелицы. Как-то он спросил, не хотелось бы ей загородный дом, и стоило ей улыбнуться и сказать: «Было бы неплохо», –  как муж бросил ей на колени имущественные документы на виллу в Теддингтоне, прямо над шлюзом.

– Тебе не нужно безвылазно сидеть в Лондоне, любимая, из-за того, что я слишком эгоистичен, не желая с тобой расстаться, –  сказал он. –  Теддингтон достаточно близко, я могу ездить туда-сюда хоть каждый день, а ты вольна отправиться туда когда угодно и оставаться там. Хотя, признаюсь, я чувствую себя счастливее, даже сидя внизу, у себя в кабинете, когда знаю, что ты здесь и я в любой момент могу увидеть твое милое личико.

Меблировка виллы в Теддингтоне стала приятным развлечением помимо Гайд-парка и итальянской оперы. На этот раз Флора сама выбирала всю мебель, время от времени прибегая к советам и помощи мужа. Доктор Олливант купил жене виллу как игрушку и желал, чтобы она развлеклась с ней от души. Это было единственным, что он мог придумать в качестве искупления за грех, воспоминание о котором жалило его, точно укус змеи. Пусть жена получит все удовольствия, которые только может пожелать сердце женщины –  благодаря ему будет укрыта от всех опасностей, освобождена от всех забот –  его силами, так что если однажды, узнав эту ужасную тайну, она возненавидит его, то даже тогда, оглянувшись на свою нынешнюю жизнь, будет вынуждена признаться: «Он был добр ко мне, и некоторые из моих самых счастливых дней я провела с ним».

Была ли Флора полностью счастлива в новой жизни? Если бы ее спросили об этом и она бы тщательно изучила ткань своего бытия, то вряд ли нашла бы на этой ткани изъян или пятнышко. Иногда она оглядывалась на незабвенные девичьи дни и их мертвые радости, но ей казалось, что та Флора была кем-то другим, просто знакомой ей девушкой, любимой и счастливой –  представлением о ее девичестве и беззаботной радости, которая давно исчезла с лица земли. Наши жизни редко бывают однородными, неизменными по форме, содержанию и цвету. Это скорее разноцветные лоскуты бытия, хаотично сшитые между собой грубым ремеслом судьбы. Оглядываясь на прошлую жизнь и тот безоблачный, абсолютный восторг, Флора все еще считала ее своим лучшим и самым счастливым временем. Но она призналась себе и мужу, что совершенно счастлива в настоящем –  даже когда одиноко сидит на сельском кладбище на севере Лондона, где ее отец спит сладчайшим из снов под серым гранитным крестом, отметившим его последнее пристанище. «Папа хотел, чтобы мы поженились, –  как-то раз сказала она мужу, –  эта мысль доставляет мне радость, когда я хожу к нему на могилу. Я была бы несчастна, если бы вышла за того, кто ему не нравился».