Дай помолчать! Дай мне так держать тебя! Дай мне смотреть в глаза твои! Все в них находить: отраду и надежду, радость и печаль.

Спустя год платья с густой вуалью ушли в прошлое. Флора все еще носила траур, но менее мрачный: сменила шерсть на шелк и оживляла черноту одеяний белым кружевом и муслином. Иногда они с доктором и миссис Олливант ходили на концерты, и пожилая простушка терпеливо выслушивала шедевры классических композиторов, не имея ни малейшего представления об их достоинствах. Доктор Олливант водил свою подопечную в картинные галереи и развил ее былую любовь к искусству. Вкус, так долго подавляемый горем, пробудился, но за ним навсегда притаилась боль. Ей было досадно видеть успехи восходящих молодых художников, вспоминая того, чьи перспективы разрушила смерть.

Благополучие Флоры было первостепенной заботой доктора во всех его поступках. Он приводил в дом приятных гостей: мужчин из своего профессионального круга и их жен. Он стремился найти для нее друзей, и нежное очарование ее манер располагало к ней всех, кого он с ней знакомил, почти безотчетно для нее самой. Узнать ее означило полюбить ее.

В ближнем кругу Катберта Олливанта Флору знали только как его подопечную. Ни единым словом не намекнул он задушевным друзьям (которых у него было не так уж и много) на свои собственные чаяния или предсмертные распоряжения Марка Чамни. Прозорливые замечали, что доктор Олливант слишком молод, чтобы заботиться о столь симпатичной девушке без последствий, и что его покровительство должно закончиться браком или душевными проблемами для опекуна. Он был осторожен, держал себя в руках перед обществом, но любовь, которая руководила его жизнью, скрыть было нелегко. Мужчин обманывало его спокойствие и ровность манер, но женщины его разоблачали.

– Дорогой, уверяю тебя, он любит ее до безумия, –  сказала миссис Бейн доктору Бейну, и поскольку ее собственный брак был заключен по любви и не без доли романтики в прошлом, эта леди могла считаться в таких вопросах компетентной судьей.

Ради Флоры доктор Олливант вращался в обществе больше, чем ранее; жертвовал драгоценными часами учебы ради вечерних приемов, как правило, нудных; давал частые обеды в ущерб своим доходам –  его друзья принадлежали к тому классу, который если уж кормить, то роскошно. Бедная миссис Олливант вздыхала, вчитываясь в счета кондитера, и вспоминала пасторальные чаепития и ужины в Лонг-Саттоне, когда дичь в начале и язык в конце, должным образом подкрепленные пирогом с бараниной и салатом с омарами, парой блюд с тарталетками, миской сливок и сладким творогом с мускатным орехом, составляли самый изысканный ужин, о котором мог мечтать местный эпикуреец.

Катберт Олливант желал, чтобы его подопечная увидела общество, чтобы ею восхищались, даже искали ее внимания, прежде чем он предъявит свои права. С забавным самоотречением он, так ревновавший к Уолтеру Лейборну, представил ее более молодым и приятным мужчинам, чем он сам, показав контраст между ученым, рабом науки и веселыми молодыми светскими бездельниками, которым, казалось, было нечем заняться, кроме как безупречно вальсировать и носить экзотические бутоньерки в петлицах.

Флора танцевала с этими пижонами, но находила меж них ни одного, кто напомнил бы ей Уолтера Лейборна, и поэтому была неуязвима для их очарования и только лучше думала о докторе Олливанте из-за разницы между ним и этими мотыльками. До сих пор она сравнивала его только с Уолтером, а теперь когда могла сопоставить с остальным человечеством, оценивала доктора неизмеримо выше, так что политика, казавшаяся на первый взгляд самоубийственной, пока что оправдывала себя как наиболее удачная и искусная.

Так вторая зима после смерти Марка Чамни была разбавлена светскими развлечениями. Беззаботная школьница превратилась во вдумчивую женщину, сдержанную, владеющую собой, образованную и эрудированную. В этот год спокойного уединения учеба Флоры быстро продвигалась. Мало какие темы она не могла бы теперь поддержать, рассуждая хорошо, но без тени педантизма. В ней оставалось немного былой детской непосредственности, что делало ее очаровательной вплоть до легкомысленности.

Снова пришла весна, и на этот раз пробуждающаяся природа нашла радостный отклик в уме Флоры. Год назад даже солнечный свет был ей мучителен, аромат цветов печальными ассоциациями обострял скорбь по ушедшим. Чем ярче были краски, тем острее напоминали ей о мертвых. Теперь она могла думать о прошлом с нежной приглушенной печалью; уколы памяти все еще жалили, но гораздо реже, чем раньше.

Не могло быть и речи о том, чтобы провести весну на Уимпол-стрит, где примулы росли только в балконных ящиках, поэтому миссис Олливант с Флорой на две недели отправились в Беркшир –  полюбоваться на апрельские цветы во всей красе и первую нежную зелень только что раскрывшихся вееров конских каштанов. Они поехали в тихую деревушку под названием Фарли-Роял –  захолустный уголок между Виндзором и Биконсфилдом, а доктор, по своему обыкновению, обещал иногда до них добираться.

Здесь они жили просто по-деревенски. Миссис Олливант вязала крючком салфеточки; Флора носила серое клетчатое платье и соломенную шляпку, отдыхала от светских увеселений. Она читала приемной матери вслух, много рисовала на пленэре (зимой она брала уроки у старого француза и значительно улучшила свои навыки), подолгу гуляла в лесу. Бывали дни, когда миссис Олливант была не расположена к прогулке, а предпочитала сидеть в старомодной гостиной, писать длинное письмо сыну или усердно трудиться над вязанием. Флора предлагала остаться дома, чтобы составить ей компанию, но пожилая леди отказывалась.

– Ты так любишь рисовать с натуры, дорогуша. Зачем же лишать себя этого удовольствия? Ты приехала сюда набираться здоровья и сил, а не для того, чтобы сидеть со мной.

Так, после некоторых нежных препирательств они решили, что в ясные весенние дни Флора будет бродить с утра, где ей заблагорассудится, вооружившись альбомом для рисования, после обеда вывозить миссис Олливант на прогулку по красивым окрестностям в удобной коляске, запряженной уравновешенным и надежным пони.

Наступило первое мая, суббота, самое прекрасное утро с их приезда –  настоящее первое мая, когда можно было легко представить шотландских девиц, спешащих в часовню Святого Антония у подножия травянистого холма Трон Артура, чтобы собрать майскую росу для осветления лица. Сразу после раннего завтрака Флора отправилась к любимому лесному уголку. Она хотела нарисовать зеленые деревья, грубый сельский мост через ручей, разлившийся в этом месте от недавних дождей до мелкого прозрачного озера. Все цвета природы были сейчас максимально яркими, с мягкой свежестью и ясностью, которая вскоре выгорит от знойной летней жары: самые синие гиацинты, самые пурпурные фиалки, самые желтые примулы, серебристо-белые анемоны –  земля облачилась в свежие неувядающие одежды, как утром жизни.

Флора расстелила шаль у подножия обстриженного бука, чей массивный ствол был весь в серебряных пятнышках от солнечного света, который просачивался сквозь нависавшие сверху ветви каштана. Деревья росли здесь гуще, и молодые веерообразные листья создавали зеленый балдахин. Она пристроила на колене свой альбом, смешала краски в маленькой жестяной коробочке и принялась за работу с пылким восторгом, хотя самые яркие оттенки из тюбиков «Уинзора и Ньютона» казались тусклыми и мутными по сравнению с нежным светящимся цветом роскошной картины, написанной природой. Цвет Флора воспроизводила достаточно точно, а вот сияния не хватало.

Она трудилась уже целый час, охваченная творческой радостью от своей работы, едва понимая, хорошо ли выходит, когда за ее спиной раздался тихий голос:

– Я смотрю, уроки месье Сен-Армана не прошли даром. Он может гордиться такой прилежной ученицей.

– Доктор Олливант! –  вскрикнула она, вздрогнув от неожиданности, но не от удивления: его ждали в тот вечер.

Он стоял, сняв шляпу, слегка задыхаясь, как от быстрой ходьбы, и выглядел веселее обыкновенного: не таким трудолюбивым ученым сухарем, как всегда. На его щеках играл румянец, блеск в глазах придавал ему более моложавый вид, чем на Уимпол-стрит.

– Мама не ждала вас раньше ужина, –  сказала Флора. –  Мы здесь живем довольно примитивно, вы же знаете: обед в два, а ужин с чаем в восемь.

– Я передумал и выехал с самого утра. Впервые в жизни пошел на поводу у погоды. Даже в моем кабинете было столько солнечного света, что мне захотелось оказаться в лесу или на лугу с вами; поэтому я отбросил благоразумие и тут же помчался на Паддингтон.

– Это так мило! –  сказала она, убирая кисточки в коробку с красками. –  Пойдемте же домой к маме и устроим ей долгую прогулку. Она будет так рада, что вы здесь!

– Нет, Флора, я хочу провести утро с вами; именно ради этого я приехал пораньше. Матушка покатается позже, но это майское утро мы с вами должны провести вместе: только вы и я, никого больше. Я заходил в дом, чтобы узнать, в каком направлении вы ушли, а потом отправился на поиски.

– Как пожелаете, –  сказала Флора, немного смутившись от неприятного воспоминания о той сцене на кладбище в Тадморе.

– У меня есть только одно желание в жизни, одно счастье, одна цель всех моих дней –  быть с вами! Флора, я был так терпелив, но не пришло ли время поговорить? Неужели я не стал значить для вас больше, чем в тот день в Девоншире, когда позволил страсти взять верх над благоразумием? Неужели я ничего не сделал с тех пор, чтобы доказать свою верность, показать себя достойным вашей любви?

– Вы были ко мне более чем добры, –  мягко ответила она, глубоко тронутая, –  даже слишком: гораздо добрее, чем я заслуживаю. Было бы странно, если бы я не испытывала благодарности и не привязалась к вам. Кроме мамы, вы –  мой единственный друг на земле, единственный из моего маленького мирка, кто остался в живых.

В последней фразе прозвучала печаль, боль неутолимой скорби.

– Неужели мне нечего ждать от вас, кроме благодарности, Флора? Верните мне хоть толику любви, которую я отдаю вам и буду отдавать до конца своих дней, и этого будет довольно. Моя дорогая, я прошу у вас самую малость, едва ли больше, чем ожидал бы от цветка или птички, которыми мог бы украсить свою жизнь. Любите меня немного, или, на худой конец, терпите меня, мою любовь. Позвольте мне лелеять вас, думать, заботиться о вас и трудиться на ваше благо. Я буду работать для вас, любимая, стремиться прославить свое имя ради вас. Дайте мне лишь это, Флора; я прошу не так уж много.

Нельзя было представить более глубокого смирения, подтверждающего чудесную силу любви. Флора дрожала при мысли о такой бесконечной страсти, неоцененном сокровище, и со вздохом вспоминала легкую любовь и беспечное ухаживание Уолтера. Она бы тогда полжизни отдала за то, чтобы юноша испытывал к ней чувства подобной силы.

– Вы просите слишком мало, –  робко сказала она, –  но я не могу дать больше. Папа хотел, чтобы я стала вашей женой. Ради него…

– Нет, Флора, не ради него, ради меня! Как милостыню нищему, если хотите, из чистой жалости –  но мне и только мне. Я не согласен, чтобы вы выходили за меня из-за вашего отца. Я бы принял из его рук какой угодно дар, но только не этот. Ваши любовь, сострадание, благодарность –  как ни назовите –  должны исходить по доброй воле, от вас самой.

Оттенок гордыни в его голосе странно контрастировал с недавним смирением.

– Я вывел вас в общество, Флора. У вас было достаточно поклонников, чтобы понять, какие соперники будут бороться со мной за этот приз. Осмелюсь сказать, ухажер из меня довольно скучный по сравнению с молодыми людьми.

– Нет никого, кто достоин сравниться с вами, –  искренне возразила она. –  Если бы я не любила раньше…

Его лицо потемнело.

– Зачем поминать мертвецов? Если бы я был судьбой и мог вернуть вам возлюбленного, думаете, я не сделал бы этого давным-давно, чтобы не мучиться от вида вашего горя? Но это не в моих силах, Флора. Я не могу снова отказаться от своих надежд, как в тот день, когда услышал о вашей помолвке и заставил себя принять неизбежное. Будь Уолтер Лейборн жив, вы больше не услышали бы о моей любви. Но среди множества счастливых молодых жизней, что гаснут каждый год, судьба решила отнять и его; неужели вы будете скорбеть по нему до конца своих дней, променяв естественные удовольствия молодости на печаль о том, что его больше нет?

– Вообще-то я перестала по нему скорбеть, –  ответила она, –  и, похоже, довольно счастлива. Иногда сама себе удивляюсь: как можно чувствовать себя счастливой без папы или без Уолтера. Хотя я знаю, что он никогда не платил любовью за мою любовь.

– Знаете?

– Да. Я кое-что узнала о нем после его смерти. Один секрет.

– Какой? –  спросил доктор, затаив дыхание.

– Я не могу вам этого сказать. Я бы предпочла больше не упоминать его имени. Я отдала ему свою любовь –  глупо, по-детски, непрошено. Так горько об этом вспоминать.

– Так забудьте об этом, Флора, и воздайте должное любви, что никогда не остынет от вашей холодности, не остановится перед вашим равнодушием; любви безмерной, что выживет, даже если болезнь сотрет вашу красоту, безумие затмит ваш разум; она будет цепляться за вас и следовать за вами под наихудшими из возможных ударов судьбы. Милая, дайте мне ту малую частицу, о которой я прошу!

Он стоял на коленях прямо на земле у ее ног, сжимая ее руки и заглядывая в опущенное лицо, одновременно молящим и вопрошающим взглядом.

– Я дам вам все, что смогу: верность и послушание.

Он привлек к себе ее залившееся краской личико и впервые поцеловал в дрожащие губы.

– Желанная моя, –  тихо сказал он, –  я предпочту твою верность самой пылкой страсти любой другой женщины. И если я не смогу пробудить в тебе чувства, не добьюсь того, чтобы ты нежно любила меня до конца наших дней, то любовь –  это нечто меньшее, чем божество.

Флора ощутила странный покой и умиротворение после подтверждения помолвки, которая, по ее мнению, была заключена на смертном одре ее отца. Она никогда не считала возможным отказаться от притязаний Катберта Олливанта. Умирающий отец вверил ее своему другу. Эти узы были священны. Она бежала от мысли о том дне, когда доктор потребует, что ему причитается, однако теперь, когда это свершилось, она была довольна и даже чувствовала себя более спокойно, чем когда-либо после смерти Марка Чамни. Отныне ее участь была решена: тихий дом на Уимпол-стрит –  ее единственный дом, размеренная однообразная жизнь, которая будет протекать все последующие годы, и только смерть положит ей конец.

В конце концов, разве это не счастье –  быть настолько любимой, и кем? Человеком, чье превосходство она с гордостью признавала. В последнее время окружающие много рассказывали ей о докторе Олливанте, и эти похвалы были усладой для ее ушей. Еще желаннее стали они для нее после помолвки, потому что напоминали, почему она гордилась женихом. А она им гордилась. И если не любила его, то благоговела перед ним.

Более покорной невесты было не сыскать. Она подчинялась своему избраннику во всем, внимала его желаниям, изучала малейшие склонности, старалась ежедневно совершенствоваться хоть чуть-чуть, чтобы стать менее недостойной такой безмерной преданности. Они были самыми галантными влюбленными и не устраивали тех милых маленьких ссор и соперничества за власть, которые подмешивают приятную кислинку к меду сватовства. Миссис Олливант нежилась в теплом счастье сына и думала, что небеса создали эту девушку ради него.

– Пусть это случится поскорее, милая, –  сказал Катберт одним вечером, когда Флора спустилась к нему в кабинет за книгой и там, в строгой и жутковатой комнате, где многие услышали свой смертный приговор, влюбленные оказались рядышком в летних сумерках. Флора потянулась за нужным ей томом, а доктор нежно обвил ее рукой, привлекая к себе. –  Забудь про «Революцию» Карлейля[112], дорогая. Сейчас я найду этот том. Я хочу, чтобы ты ответила на мой вопрос. Когда мы поженимся? Прошло почти шесть месяцев с тех пор, как ты дала мне обещание. Ты не можешь назвать меня нетерпеливым.

– Ты же знаешь, я готова сделать так, как тебе будет угодно, –  кротко ответила Флора.

– Моя Гризельда![113] Тогда ровно через месяц –  как раз будет самое время показать тебе Италию. Ноябрь в Риме восхитителен! Мы сбежим от лондонских туманов, и наступит рай на земле –  по крайней мере, для одного из нас.

– Мне бы хотелось увидеть Рим, –  сказала Флора с тихой радостью –  не с тем девичьим восторгом, который охватывал ее, когда она мечтала о поездке в знаменитый город с Уолтером Лейборном. –  Но разве месяц –  это не слишком скоро?

– Нет, любовь моя, я и так уже долго ждал. Возможно, не было нужды быть настолько терпеливым, просто я хотел, чтобы ты привыкла к мысли о нашем союзе, была уверена, что он будет для тебя приемлем. Флора, ты ведь не пожалела о том обещании, которое дала мне у старого бука близ Фарли-Роял, не хочешь взять его назад?

– Нет-нет! –  сказала она с пылом, сменившимся крайней застенчивостью. –  Теперь ты нравишься мне больше, чем тогда.

– Мое сокровище! –  пробормотал он, обнимая ее с самым нежным и горделивым чувством собственности. –  Если любовь заслуживает взаимности, кому и быть осененным ее благословением, как не мне. Моя единственная, если бы ты знала, каким счастливым меня делает одно это слово! Пусть пока я тебе только нравлюсь, милая, но со временем симпатия расцветет в любовь. Я могу позволить себе ждать после того, как завоевал тебя.

Они тут же назначили дату бракосочетания. Пусть будет любой день, какой нравится ему и маме, сказала Флора. Катберт ответил, что они с матерью одного мнения и что никаких «слишком скоро» для свадьбы быть не может. Они все еще стояли у книжных полок, обсуждая этот вопрос, когда доверенный слуга объявил, что некий господин хочет видеть доктора Олливанта.

Всегда есть что-то гнетущее, подозрительное, даже таинственное, когда вам докладывают о «некоем господине». Неопределенность внушает своего рода благоговение. Господин может оказаться кем угодно –  от самого Мрачного Жнеца, костлявого, вооруженного знаками смерти, до простого сборщика налогов. Под этим определением скрываются любые возможности.

– Что ему от меня нужно? –  спросил доктор с легким раздражением. –  Это пациент?

– Я так не думаю, сэр. Я спросил, требуется ли ему ваша консультация, а он сказал, что пришел по особому делу.

– Где он?

– В прихожей, сэр.

– Тогда вам стоит присмотреть за пальто и зонтиками. Держи свою книгу, Флора, –  продолжил доктор Олливант, выбирая том в красновато-коричневом сафьяновом переплете. –  Я приду наверх, как только разберусь с этим господином.

Они вышли из комнаты вместе, и доктор следил, как маленькая фигурка поднималась по лестнице, пока не скрылась из виду, а затем свернул в прихожую, где его уже ждали.

Там стоял посетитель: массивная широкоплечая фигура в неверном свете. Доктор Олливант подошел к нему вплотную.

Это был Джаред Гернер.

– А, это вы, любезный? Я думал, мы с вами управились.

– Я тоже так думал, –  ответил незваный гость наполовину угрюмым, наполовину извиняющимся тоном, –  но мир оказался ко мне суров, и я вынужден снова навестить вас.

– Войдите сюда, сэр, –  строго сказал Катберт Олливант, открывая дверь столовой, –  и давайте покончим с этим делом.

– Прошу прощения, доктор, но я не понимаю, как это можно сделать, пока вы не выложили все начистоту мисс Чамни. А я не думаю, что до этого дошло.

Наступил день свадьбы –  очень быстро, как показалось Флоре; это был ясный тихий день в конце октября, такой же, как тот, в который два года назад умер Марк Чамни.

Это была тишайшая свадьба, какая только возможна, совсем не похожая на те, что играют на Уимпол-стрит, как шептались няньки и окрестные сплетники. Врач с Кавендиш-сквер («площади», как называли ее местные жители) и старейший друг Катберта из его профессионального круга вел Флору к алтарю; его дочь, красивая семнадцатилетняя девушка, была единственной подружкой невесты. Других гостей не ожидалось: у доктора были свои особые представления о церемонии бракосочетания, и он считал, что столь важный бросок игральных костей судьбы вряд ли должен совершаться среди улыбающейся, критикующей или равнодушной толпы.

– Если бы у меня было больше друзей –  настоящих, близких, –  я бы сегодня тебе их представил, Флора, –  сказал он в то судьбоносное утро, –  но у меня не было времени для дружбы, а превращать свадебный день в праздник для знакомых мне не хочется.

Итак, после тихой свадьбы и уютного банкета за круглым столом, украшенным белыми тропическими цветами, доктор с невестой отправились на поезд до Дувра, а миссис Олливант вздохнула, подумав, каким унылым будет казаться дом без них весь следующий месяц.

За скромным торжеством наблюдал один незваный зритель в лице мистера Джареда Гернера, обычно не склонного посещать такие церемонии (раз в жизни, по его собственному утверждению, и то уже было чересчур). Но на эту свадьбу он смотрел, укрывшись за пучковой колонной, с большим удовлетворением.

«Кажется, теперь я еще крепче посадил его на крючок, –  пробормотал он. –  Раз мой вид отравлял ему жизнь до сих пор, то скоро он станет ядом двойной перегонки. Если уж он уже раскошелился, то дальше ему придется открыть кошелек пошире».