Но как мы ни сильны –  смеемся или плачем,

Не вынудим тебя заговорить мы до назначенного часа,

Не разомкнем твою холодную ладонь,

Безмолвный гость наш, наша тень и наш фантом,

Тот призрак в маске, что вовеки рядом с нами,

Чье имя мы прошепчем новым днем!

За первый день, который Лу провела на борту славного судна «Земля обетованная», суета отплытия достигла своего пика. Они бросили якорь у Грейвзенда, посреди широкого пространства сверкающей воды, и здесь на корабль поднялись те переселенцы, которые до последнего не хотели расставаться с родной страной перед отправлением в новую. Пассажиры постоянно прибывали, а потом бродили, как беспокойные духи, поднимались и спускались по лестницам, будто железная рука закона предписала им бесконечное движение. Эмигранты, согбенные под тяжестью соломенных матрасов, и другие, звенящие связками мисок, заполняли судно от носа до кормы. Пассажиры первого класса, которые привезли с собой горы багажа, приходили в растерянность, обнаружив, что каюта не вмещает больше своего физического объема. Большинство пытались увезти с собой чуть ли не все свои пожитки, и разлука с сундуками и ящиками, которые сгребали в трюм, многих огорчала сильнее, чем расставание с оставшимися на берегу друзьями. Пассажиры второго класса выражали удивление, что им не предоставили спальни и гостиные размером двадцать на пятнадцать футов, и принимались обкладывать себя стеной из вещей, словно были египетскими мумиями, которых требуется на несколько столетий защитить от дневного света. Молодые эмигранты слонялись на своем конце палубы, курили короткие трубки и желали лишь поскорее отплыть. В семейной каюте в средней части судна переселенцы собирались небольшими группами: отец, мать с младенцем и трое-четверо малышей сидели за узким дощатым столом в низком пространстве между палубами, с виду достаточно удобном, и дети, казалось, почти не удивлялись своему странному окружению.

Но сколько бы народу ни оставалось в каютах, вечное движение на палубе, непрерывное топотание вверх и вниз по лестницам не стихало. Молодым женщинам было разрешено прогуливаться по юту, и с этого возвышения Луиза Гернер задумчиво осматривала мирок у себя под ногами. Девочка-эмигрантка нашла себе новых друзей –  семью в средней части судна, где были дети чуть младше ее, –  и Лу осталась совсем одна, охваченная странной грустью, пока день клонился к закату и она думала о пустыне неведомого моря, которое она решила поставить между собой и любимым мужчиной.

Желание вырваться из леденящей атмосферы Терлоу-хауса было достаточно сильным, чтобы поддерживать беглянку до этих пор. Эмиграция как побег от унылой жизни казалась шикарной идеей. Но теперь, когда она сделала отчаянный шаг, записавшись в добровольные изгнанницы, эмиграция –  предмет многих девичьих мечтаний –  казалась более чем безотрадной.

Это означало пожизненную, даже вечную разлуку с Уолтером Лейборном. Ибо если она больше не дорога ему на земле, станет ли он искать ее на небесах? А ведь он любил ее; чаша блаженства была поднесена к ее губам, и она отвергла ее.

Она вспомнила ту ночь на одинокой лунной дороге, когда он отринул разумные соображения и просил, даже умолял ее, Луизу Гернер, стать его женой. Ей хватило храбрости ответить «нет», потому что она знала, что им руководит страсть, и она не поддастся мольбе, в которой он раскается завтра. В тот единственный час Лу была сильнее своего возлюбленного. Возвышенно бескорыстная в самозабвенном восторге того часа, она думала о нем, а не о себе. Думала о его интересах, его будущем и отказала ему в любви, которая могла стать обузой и помехой в грядущие дни.

Сегодня она была слаба как вода, пока глядела через яркую широкую реку на берег, куда она, возможно, больше никогда не ступит.

«Он так любил меня, –  думала она, –  больше, чем ту прекрасную молодую леди с Фицрой-сквер. Но я не могла вынести, что он женится на такой простушке, как я, а потом однажды передумает и будет сожалеть, что, судя по всему, попал в ловушку коварной женщины. Нет, я сделала то, что было правильно».

Внезапно пришло осознание, что она больше никогда не увидит его –  безрассудного молодого мечтателя, пылкого возлюбленного, не проживет снова тот летний день, да и вообще жизнь без Уолтера будет уже совсем не та. Она думала о том, как много –  может, двадцать –  лет спустя сможет вернуться в Англию порядочной женщиной средних лет, преуспевшей в каком-нибудь скромном деле; окажется в изменившемся городе, где улицы и постройки утратят свой прежний знакомый вид, и будет бродить в поисках Уолтера Лейборна, только чтобы украдкой взглянуть на его жизнь со стороны, не больше. Она увидит его знаменитым, счастливым, мужем и отцом; посмотрит на него из толпы, неизвестная и незамеченная, а затем уплывет обратно через безбрежные воды, удовлетворившись тем, что пересекла полмира ради этого горько-сладкого момента.

И ее отец –  тот, кто обращался с ней так жестоко! Даже о нем глупышка Лу не могла вспоминать без острейших уколов сожаления. Боль разлуки возродила детскую любовь. Дни, когда беспечный бродяга-отец заполнял весь ее узкий мирок, когда его присутствие означало жизнь и движение, а отсутствие –  унылую пустоту; когда ее так радовал звук его сочного баритона, распевавшего отрывки из итальянской оперы во время работы; когда она наблюдала, как он мажет, протирает и лакирует картины за грязным сосновым столом, заваленным масляными тряпками и грязными бутылками, были главным удовольствием ее жизни. До Уолтера отец казался ей самым умным, красивым и восхитительным мужчиной в мире. И пусть атмосфера в доме время от времени накалялась –  проще говоря, мать с сыном скандалили: звучали брань, пререкания, грубые слова, неприглядные выражения, –  но даже это не ожесточило сердце Лу против родителя. Она много раз бросалась в бой, когда бабушкины упреки становились совсем обидными, и принимала сторону отца, оспаривая справедливость обвинений миссис Гернер.

Но теперь все это позади. Она больше никогда не увидит бродягу-отца; не будет сидеть зимней ночью, как Золушка среди угольков, за штопкой ветхих носков Джареда и слушать остроумные или мудрые изречения, которые время от времени слетали с его губ между двумя затяжками табака. Как часто она выходила на мокрую грязную улицу под проливным дождем, чтобы принести ему пива или табака, не считая это ниже своего достоинства. Как радовалась, если он был доволен, что ужин удался на славу, и небрежно ее хвалил!

Теперь все кончено. Она смотрела через широкую реку в сторону Грейвзенда, обрамленного зелеными холмами, но ее мысленный взор видел заднюю гостиную на Войси-стрит, и эта картина дома, утраченного, как она думала, навеки, лишила ее радости из-за чувства потери. Это место представлялось ей не в его унылой реальности, но в красках, которые она почерпнула из своего сожаления.

Она спустилась в женскую каюту и села за один из узких дощатых столов, чтобы написать письмо на листе бумаги, что дала ей услужливая молодоая эмигрантка. Скудная экипировка Лу не включала письменные принадлежности.

Она написала отцу короткое, но полное любви письмо, в котором рассказала, как сильно он ее обидел, захлопнув перед ней дверь, простила ему эту незаслуженную жестокость и сообщила, куда направляется.

«Мистер Лейборн был добрым и щедрым, и попытался сделать из меня леди, отправив в пансион. Однако я оказалась непригодной для такой жизни после вольготных привычек нашего дома и решила, что будет лучше уехать в Австралию и зарабатывать себе на жизнь, как тетя Мэри, о которой вы так редко упоминали, а не тратить деньги мистера Лейборна, оставаясь там, где я несчастна. Не сердись на меня, отец, что я пошла по жизни своим путем, не спросив совета у вас с бабушкой. Когда ты закрыл передо мной дверь той ночью, я поняла, что совсем одна в этом мире.

Я всегда буду вспоминать тебя с любовью и сожалеть о нашей разлуке. Передай бабушке, что я прощаю ей каждое горькое слово, которое она мне когда-либо сказала. Я буду думать о ней только самое хорошее. Прощайте, прощайте!»

Слезы сделали последние слова почти неразборчивыми. Лу низко опустила голову над бумагой, стыдясь, что более счастливые эмигрантки увидят ее слабость. Она вынесла письмо на палубу и там, где суматоха была самой неистовой, у зияющей пасти трюма –  пропасти, в которую спускали припасы, –  разыскала мистера Свона, который охотно пообещал отправить его с первым посланником, которого снарядит на берег.

Полдень миновал. «Земля обетованная» еще стояла у Грейвзенда, готовая отплыть ранним утром следующего дня.

День клонился к вечеру. Мистер Свон сошел на берег с письмом Лу. Оно могло дойти на Войси-стрит уже к ночи, но Джаред не успел бы нагнать сбежавшую дочь, даже если бы захотел. Она скрыла название корабля, который ее увозит.

«Он все равно не захотел бы забрать меня домой, –  думала она с некоторой грустью. –  Даже если бы он меня не выгнал, все равно был бы рад избавиться. Зачем беднякам дети? Ребенок –  это рот, который нужно набить, ноги, которые нужно обуть, тело, которое нужно как-то одеть. Бабушке будет меня не хватать, по большей части из-за работы по дому, и она заскучает, что не к кому придираться. Но она может найти девушку, которая будет приходить к ней на час-другой по утрам за восемнадцать пенсов в неделю. И ее не понадобится постоянно кормить, так что в любом случае какая-никакая, а экономия».

До чего же легко соскользнуть с каната семейных уз и уплыть в новую жизнь, если барка так слабо закреплена. Однако, какой бы убогой ни была старая жизнь, по мере приближения вечера Лу сожалела о ней все больше и больше. К ней снова вернулось чувство одиночества, которое она испытывала в Терлоу-хаусе. Люди вокруг были вполне дружелюбны. Во взглядах, с которыми она встречалась на борту «Земли обетованной», не было презрения, но у всех были собственные связи, надежды, проблемы и радости. Ее с ними ничто не связывало, она была растением с более глубокими корнями, чем маленькая эмигрантка, и ей не так легко получилось бы прижиться в новой почве.

Лу стояла на палубе до наступления ночи, глядя на зеленые холмы, на фоне которых выделялись крыши и дымоходы, разноцветные в гаснущем свете, смотрела так, как падший ангел мог бы взирать на рай, из которого был изгнан. Каким прекрасным казался английский пейзаж глазу изгнанницы! Она видела так мало родной земли, была почти незнакома с ее красой, не считая Эппинга, Хэмпстеда и того незабываемого вида на прекрасные деревушки вдоль Темзы, и вот теперь с восторгом пожирала глазами речной простор и изумрудные холмы Кента.

Это была земля, которую она собиралась покинуть. Ее сердце тосковало по английскому побережью, словно по живой душе.

Стемнело; в туманном городе начали мерцать огоньки: вот яркая линия освещенной улицы, там красноватый отблеск домашних очагов. Сердце изгнанницы сжалось при мысли о том, как много времени пройдет, прежде чем она снова увидит огни –  такие же уютные и приветливые, а долгие недели и месяцы ее жизни будут освещаться только судовыми фонарями «Земли обетованной», и путь ее будет пролегать через безбрежный морской простор, среди чужаков, в чужую страну.

За день на судно прибыло немало посетителей –  целая армия туристов, движимых дружелюбным любопытством к путям и средствам эмигрантов в сочетании с вполне естественной жаждой развлечений и доброго ужина. Дамы с благотворительными наклонностями везде совали свой нос, присматривались, удивлялись и восклицали, пока не довели некоторых эмигрантов до заявления, что после такой суеты даже морская болезнь окажется облегчением. В кают-компании устроили пир и шумные гуляния: выпивка за здоровье, тосты и безудержное веселье тех, кто оставался дома, но рассматривал «Землю обетованную» как плавучую таверну, где не нужно платить по счету, –  сказочную страну изобилия на водах.

Празднества почти подошли к концу. На палубу опустилась мягкая летняя темнота. В кают-компании, где гости, решившие выжать из судна все, что можно, пили чай перед возвращением на берег, зажглись лампы. Под трапом, мягко покачиваясь вверх-вниз на легких волнах, ждали лодки, готовые доставить чужаков обратно в Грейвзенд. Лу смотрела на них вниз со своего поста на корме и слышала голоса посетителей через открытое окно в крыше кают-компании.

«Им не придется уезжать из Англии», –  грустно думала Лу, когда звук смеха становился громче.

По мере того как таяли последние часы, на сердце становилось все тяжелее. Она никогда не думала о том, чтобы отступить, но теперь, когда сделанный шаг казался необратимым, сердечная боль стала еще острее. Чиновник обходил эмигрантов, чтобы собрать вторую половину денег на проезд. Сейчас он дойдет до нее, и тогда из прощального подарка Уолтера останется только четыре фунта.

Ее глаза все еще нежно обращались к родной стране, которую она собиралась покинуть. Берег темнел, холмы почти растворились в мягком мраке ночи, все веселее мерцали огни.

– Старая добрая Англия! –  пробормотала Лу. –  Кто бы мог подумать, что я так ее люблю, даже Войси-стрит, которую так часто ругала, пока там жила.

Гости оживленно покинули каюту, но несколько оробели от неведомого внешнего мира: узкие проходы в середине судна, местами слабо освещенные фонарями, зияющая пропасть, ведущая в нижние царства, общая ненадежность опор. Офицеры любезно помогали чужакам одолеть лестницы. Сборы отбывающих гостей проходили в крайней суматохе. Юные леди визжали громче всех –  кто от игривости, кто от робости; везде требовались сильные руки. Мистер Свон сыпал цитатами из Шекспира с невероятной скоростью.

В толпе и суете, в тревоге пополам с весельем никто не обратил внимания на стройную темную фигуру, незнакомую посетителям. Группа была большой, и все решили, что эта просто одетая молодая женщина под плотной вуалью ехала с кем-то другим. Ее провели по трапу без единого вопроса, она заняла свое место в переполненной лодке среди других молодых женщин, а когда лодка отчалила и из темноты раздались бодрые возгласы и дружеские прощания с убывающими, оглянулась на возвышавшийся над ней корабль.

Во время короткой поездки джентльмены были общительны и даже шумны. Дамы молчали и выказывали слабые признаки морской болезни. Никто не замечал странную молодую женщину, пока они не причалили, но как только ее нога коснулась берега, девица быстро отступила в сторону и растворилась в ночной тьме.

– Кто это был? –  спросил один из группы, удивленный столь внезапным исчезновением. Они все направлялись на железнодорожную станцию и намеревались держаться вместе до прибытия туда.

– Я точно ее не знаю. Думал, она с тобой, –  ответил другой.

– Наверное, подружка одного из пассажиров.

– Похоже, что так.

И никто больше не думал о странной молодой женщине.

Странной молодой женщиной было дитя спонтанности, Луиза Гернер. В тот самый миг, когда последнего из посетителей торопливо спускали по трапу, ее охватило дикое желание вернуться. Она легко спрыгнула со ступенек кормы и побежала к трапу, была подхвачена сильным матросом, поднята на трап и заняла место в лодке прежде, чем кто-либо успел спросить, кто она такая. Сбежав от преимущества гуманных наук, теперь она убегала и от благ эмиграции, и, лишившись половины денег на проезд и своего скромного запаса одежды, Лу отвернулась от доброго корабля «Земля обетованная» и всех шансов на удачу, которые поджидали ее в самой молодой и крепкой из английских колоний.

Покинув пристань, она какое-то время бежала, испытывая смутный страх, что за ней могут погнаться и силой вернуть на корабль. А вдруг билет, полученный в обмен на восемь соверенов, как-то связал ее с правительством Квинсленда, и сделать первый шаг в эмиграции было столь же фатально, как принять королевский шиллинг?[101]

Примерно в полумиле от берега Лу остановилась, запыхавшись, и огляделась. Она стояла на темной дороге прямо за Грейвзендом; ни единого существа вокруг, ни звука погони –  одна в неподвижной ночной мгле. Она вдохнула полной грудью, почувствовав себя действительно свободной –  и от образования, и от эмиграции; может идти куда пожелает и даже вернуться на Войси-стрит.

Именно туда лежал ее путь: в старый убогий грязный дом, по которому томилась ее душа, к которому она была привязана, где впервые увидела Уолтера Лейборна.

– Я увижу его снова, –  прошептала она. –  Никакое широкое море не разольется между нами, никакой корабль не унесет меня от него. Я забыла, как сильно его люблю, когда думала, что смогу вынести жизнь вдали от него. Я хочу просто иногда его видеть.

Она подумала об отце, который выгнал ее из дому: может быть, возвращение к нему не самая обнадеживающая перспектива, но Лу не пугала даже эта мысль. Она помнила, что гнев Джареда Гернера, хотя и сильный, всегда был кратким. Отец, конечно, не раз раскаивался в своей несправедливости с той памятной ночи. Он больше не закроет перед ней дверь.

Но даже если случится худшее, она сможет найти жилье на Войси-стрит –  научится шить, пойдет работать поденщицей, будет как-то зарабатывать на жизнь. Никакой труд не будет ей горек, если она останется в стране, где живет ее любимый.

Время было позднее, но она не хотела идти на станцию, боясь встретиться с гостями корабля и оказаться в руках какого-нибудь эмиссара правительства Квинсленда, чтобы ее не увезли против воли, как тех жертв, которых похищали для плантаций Вест-Индии в старые добрые времена. Так что, задумавшись о доме и Уолтере, она, счастливая, пошла дальше по пустынной проезжей дороге, пока не взошла поздняя луна, узревшая ее на вершине холма Гэдс, откуда Лу с удивлением взглянула вниз на прекрасный бескрайний пейзаж и широкую извилистую реку, сиявшую в летнем лунном свете.

Она прошагала много миль, но почти не чувствовала усталости и, не увидев дома, куда могла бы попроситься на ночлег, храбро двинулась вперед и пришла в Струд –  так поздно, что всерьез испугалась перспективы бродить всю ночь. К счастью, ночи были короткими, а в Лондон можно было вернуться уже утром на самом раннем поезде, отправлявшемся со станции.

Да, искать пристанище было уже поздно: наступила глубокая ночь. Когда Луиза вошла в скромные предместья Струда, звонкий колокол Рочестерского собора пробил час: слишком поздно для сна, ужина или отдыха. Струд был тих, как кладбище. Лу устала, но спокойно решила погулять, пока не откроется вокзал и она не найдет гостеприимный кров в зале ожидания.

Она пошла по мосту и остановилась, глядя на реку, холмы, высокие мрачные стены Рочестерского замка. Как все было прекрасно в лунном свете! И эту землю она так хотела покинуть еще вчера утром!

– Слава богу! –  воскликнула она, глядя широко раскрытыми восторженными глазами на открывшуюся перспективу. –  Уж лучше ездить в телеге и продавать метлы, чем уехать из Англии!

Она постояла на мосту, а затем медленно двинулась по безмолвному городу, заинтригованная, довольная новизной пейзажа. Она не чувствовала себя неуютно во время одинокой ночной прогулки. Для удовольствия ее энергичному уму не требовалась компания, незнакомой и причудливой красоты старого города было вполне достаточно. Душа была полна безмятежной радости. Она возвращалась на Войси-стрит, она снова увидит Уолтера! Эта мысль поддерживала ее; Луиза не чувствовала ни слабости от голода, ни пугающего одиночества в ночи.

Она обошла собор, глядя на его темные стены, и пошла по узким улочкам со строгими старыми домами, похожими на средневековые, к дороге на Мейдстон, а затем холодным серым утром вернулась в город и направилась на станцию.

Ранний поезд на Лондон отправлялся вскоре после пяти. Лу взяла билет третьего класса, поскупившись на траты (а вдруг придется начинать новую жизнь на свой скромный запас), и оказалась среди рабочих в комбинезонах и женщин с товарных огородов, которые входили и выходили на каждой маленькой станции.

Нетерпеливой Лу поездка казалась долгой. Так много остановок, задержек –  а она так сильно жаждала конца пути! Как ее встретят те двое, что были ее единственной родней? По мере приближения ее начали мучить сомнения, которых она не знала раньше.

Горькое воспоминание о том, как Джаред ее прогнал, окрасилось в более мрачные тона. Что, если ее ждет не теплый прием, а молчание, сурово отведенные взгляды, осуждение? Ее отсутствие могло дать почву для самых гнусных подозрений. Вдруг отец откажется выслушать ее объяснения?

В крайнем случае был Уолтер –  он-то не станет ее осуждать.

Но он тоже рассердится на ее глупую выходку. Он приложил столько усилий, чтобы направить ее на верный путь, и вряд ли простит ей, что она с него сошла. По мере того как поезд приближался к Лондону, будущее расплывалось, словно ее мысли принимали оттенок закопченного неба.

Когда она вышла со станции на улицу, где громыхали огромные фургоны, между которыми сновали кебы, было еще рано, и город только начал просыпаться. Однако омнибусы уже ходили, и один из них довез ее до Тоттнем-Корт-роуд, откуда до Войси-стрит было рукой подать.

Пока они медленно тащились по городу со всеми бесконечными остановками, посадками и высадками пассажиров, ее настроение упало еще больше. Она покинула омнибус и пошла пешком с облегчением, несмотря на усталость от вчерашних блужданий, –  по крайней мере, теперь ничто не замедляло ее путь, кроме собственной слабости.

Даже сейчас дорога казалась долгой, но вот наконец Лу вступила на убогую старую улицу, проезжая часть которой была частично захвачена затрапезными курами когда-то престижных пород испанка и доркинг, которые теперь выродились в лондонскую арабку и драную кохинхинку и выглядели такими же потрепанными и ослабшими, как загнанные верблюды. Каким знакомым был этот пейзаж и в то же время каким непривычным после месячного отсутствия, словно оно растянулось на годы! Если бы она вернулась из Индии после десятилетнего изгнания, вряд ли могла бы быть сильнее взволнована при виде дома своего детства.

Было девять часов –  время завтрака самых изнеженных и богемных жителей улицы и время завтрака Джареда в обычные дни. Если же накануне он ложился поздно, то приступал к первой трапезе чуть ли не в полдень, а иногда и вовсе обходился без этого приема пищи.

Знакомая дверь, порог которой она так часто натирала, была открыта летнему ветерку. Внутри была другая дверь, со стеклянными панелями и треснувшим сигнальным колокольчиком, сообщавшимся с магазином. Там висели такие знакомые товары: сливовый атлас, облезлый соболий палантин, драная шаль из лимерикского кружева, черная бархатная накидка с засаленными полосами, словно следами заблудшей улитки, с обильными позументами и бахромой. «Отделка стоила своих денег», –  говаривала миссис Гернер.

В коридоре пахло копченой селедкой –  любимым блюдом Джареда в это время года. Аромат рыбы, кофе и тостов с маслом усилил голод Лу. Она ничего не ела после обеда на борту «Земли обетованной» и провела последние пятнадцать часов на открытом воздухе. Она прошла по маленькому тусклому коридору и открыла дверь задней гостиной. Лу не сразу решилась войти, а остановилась на пороге, оглядывая домашнюю сцену, представшую ее взору.

Кровать-шкаф была поднята в спешке, и из-под плохо закрытой конструкции просочилось одеяло сомнительного цвета. На подставке перед маленькой решеткой булькал высокий жестяной кофейник; на сковородке шипела и потрескивала селедка; тарелка с тостом, намазанным щедрым слоем масла, млела в ласковом свете огня. Джаред, без пиджака, в древних сафьяновых тапочках, которые когда-то были малиновыми, развалился в большом кресле с «Дейли телеграф», пока жарилась селедка, а тост, по выражению миссис Гернер, «доходил».

Сама дама стояла перед комодом, занятая любопытным делом: завивкой накладных кудрей, достаточно удобных и поддающихся укладке, –  которые она привязала к ручке комода, чтобы сподручнее орудовать щеткой и расческой. А пока место этого необходимого атрибута прекрасной женщины занимал ночной чепец с оборками, с повязанной поверх него красно-желтой банданой, которую миссис Гернер обыкновенно носила, щеголяя в домашнем наряде.

– Отец! –  проговорила Лу после минутной паузы.

Отбросив газету, Джаред вскочил на ноги, в два шага пересек комнату и обнял дочь.

– Моя девочка, моя бедная малышка! –  воскликнул он. –  Слава богу, ты вернулась. Я был жесток, Лу, но хотел, как лучше. Я думал, что устраиваю твое будущее, что это самый надежный способ заставить его немедленно жениться на тебе.

– Ты почти разбил мне сердце, отец.

– Мое тоже было не на месте с той самой ночи, Лу. И когда сегодня утром я получил по почте твое письмо, где ты сообщала, что эмигрировала…

– По примеру твоей бедной тетушки Мэри, –  вздохнула миссис Гернер, оставив незаконченные локоны висеть на ручке, к которой их прикрепила.

– Это был худший удар из всех, что уготовала мне судьба, Лу.

– И ты действительно рад моему возвращению, отец? И мне можно остаться с вами и прибраться у тебя, как раньше?

– Конечно, моя девочка! Сядь, позавтракай… Ты здесь все провоняешь, мама, если немедленно не снимешь селедку с огня, –  добавил мистер Гернер, чьи ноздри оскорбил неприятный запах горелой рыбы.

Лу села рядом с отцом, как в самые счастливые дни прошлой жизни, когда фортуна одаривала Джареда своей мимолетной улыбкой и его настроение было на подъеме. Но прежде чем приступить к еде, нужно было задать один вопрос.

– Ты давно видел мистера Лейборна, отец?

– Давно, дитя. Это долгая история и тяжелая. Я бы предпочел рассказать ее тебе позже.

Радостное выражение исчезло с лица Лу.

– Что-то не так, отец? Я вдруг подумала, что это слишком чудесно –  взять и вернуться домой, и ты мне так обрадовался. Что-то не так –  с ним?

– Все не так, Лу.

– Он болен?

Нет ответа. Джаред с матерью обменялись взглядами.

– Он… мертв?

Ответа все еще не было. Джаред без единого слова отвел взгляд от вопрошающей. Лу вскинула руки с горестным криком и отвернулась лицом к стене.