Не облегчить на сердце груз слезами.

В смятенье горькой скорби ей казалось,

Что не очнуться ей от грез жестоких до конца.

Знакомство Флоры с известным латинским поэтом только началось, когда однажды ее застал врасплох визит особы, которую она раньше не встречала и чье право приближаться к ней было сомнительным.

Стояло прекрасное теплое августовское утро, и Марк Чамни, собравшись в Сити по делам, не хотел, чтобы дочь сидела дома в такую теплую погоду.

– Отправляйся-ка с Пупсом на прогулку в Сады, милочка! Он не прочь пробежаться.

Пупс был миниатюрным терьером, чьи лапы и хвост, казалось, были заимствованы у его естественного врага –  крысы, черно-подпалым песиком с блестящей шкуркой, за которую его можно было безболезненно поднять над землей (шкурка была велика ему на полтора размера, что, как предполагалось, было признаком его высокого происхождения, как и крошечный влажный носик, и редкая поросль на маленькой круглой голове). Этого зверька мистер Чамни подарил дочери в качестве компаньона и утешителя; и –  юность легкомысленна –  временами Флора и впрямь находила отраду в любвеобильности Пупса.

– Хорошо, папочка, я чуть-чуть пробегусь с Пупсом. До встречи, дорогой! Обещай, что не будешь ходить слишком быстро, перегреваться или сидеть в экипаже с открытыми окнами и слишком долго отказывать себе в печенье и хересе!

– Что ты, Крошка, я буду осторожен, как старушка! И рассчитываю в третьем часу дня быть уже дома.

Флора проводила отца до двери в холл, потом до ворот палисадника и поцеловала прямо у Кенсингтон-роуд, к восхищению некоторых молодых джентльменов, проезжавших мимо на подножке омнибуса. Затем вернулась в пустую гостиную, апатично прошлась туда-сюда пару раз, выглянула во все три окна поочередно, не обращая ни малейшего внимания на Пупса, и почувствовала, что жизнь была совершенно безрадостной.

К счастью, она обещала доктору написать латинское упражнение, так что после недолгого унылого безделья взялась за книги, перо и чернила, приступила к заложникам, рабам, посыльным, кораблям, мальчикам и девочкам, горожанам и старикам и вскоре увлеклась трудностями своей задачи.

Она все еще корпела над грамматикой, постоянно прибегая к помощи словаря, когда горничная внесла ей карточку –  маленькую, жесткую, какой обычно пользуются мужчины, –  однако имя на ней было женским.

Г-жа ГЕРНЕР

Дамский гардероб

Войси-стрит 11, Фицрой-сквер

N.B.: щедрые условия для дамской одежды, бывшей в употреблении.

Предлагается обслуживание на дому.

– Пожилая дама хочет вас видеть, мисс.

Флора с недоумением уставилась на карточку. Ее интерес пробудили слова Фицрой-сквер. Любой, кто приходил оттуда, имел право на ее внимание. Ей могли что-нибудь рассказать про Уолтера.

При этой волнующей мысли на ее щеках проступил очень слабый румянец медленно возвращавшегося здоровья.

– Я не знаю, кто это, –  ответила она, –  но встречусь с ней. Можете проводить ее сюда.

Вскоре появилась миссис Гернер –  не обычная миссис Гернер с Войси-стрит, а переработанное и улучшенное издание той же книги, переплетенное в атлас сливового цвета.

Ради этого визита миссис Гернер прибегла к своим запасам. Она была одета в достопамятный атлас, и яркий свет августовского дня безжалостно проявлял винные пятна по всей его передней части. Величественные плечи укрывал французский кашемир –  древний, но некогда шикарный, –  странное сочетание оттенков которого на его кайме в елочку приглушилось от времени. Шляпка из фиолетового бархата с желтохвостой райской птицей была великолепна, хотя и не по сезону. Перчатки из черного кружева открывали тонкие, похожие на когти руки, которые должны были прикрывать. Она несла с собой реликвии минувших веков –  черный бархатный ридикюль и старинный зеленый зонтик.

Одевшись таким образом и чувствуя себя соответствующей требованиям Кенсингтон-Гора, миссис Гернер приветствовала Флору величественным реверансом, торжественно присев в стиле придворного менуэта.

– Я взяла на себя смелость зайти к вам, мисс Чамни, –  начала она, –  думая, что молодой леди с вашим достатком и положением было бы удобно избавиться от старой одежды. Вещи, которые вам могли надоесть или кажутся несколько поношенными, были бы ценным приобретением для моего бизнеса, и я готова предложить вам за них щедрые условия.

– Я правильно поняла: вы живете на Фицрой-сквер? –  уточнила Флора, глядя на карточку у себя в руке.

– В непосредственной близости, –  педантично поправила ее миссис Гернер. –  Войси-стрит –  местечко, что знавало лучшие дни, как и я сама, и моя семья.

– Прошу, садитесь, –  любезно сказала Флора. –  Что привело вас ко мне?

Прежде чем сесть, миссис Гернер разгладила сливовый атлас, с удовольствием глядя на его пурпурный блеск, –  таким платьем могла бы гордиться каждая.

– Я как-то услыхала, мисс Чамни, что ваш папенька снимает дом на Фицрой-сквер и что он богатый джентльмен из колоний, и мне пришло в голову, что было бы вполне естественно –  для нас с вами –  обстряпать небольшое дельце к обоюдной выгоде: избавить вас от лишних вещей в гардеробе. Юные леди с вашими средствами любят покупать новые платья и, разумеется, устают от них раньше, чем изнашивают. Но я откладывала визит неделю за неделей из-за своей занятости, и когда все-таки заглянула пару дней назад, ваша экономка сообщила мне, что вы переехали в Кенсингтон, сменить обстановку. «Ну, –  говорю я, –  я пока не преуспела в своем намерении вести дела с мисс Чамни». И вот я иду на Пикадилли –  долгая прогулка теплым утром –  и сажусь в автобус до Кенсингтона; надеюсь, мисс, узнав, какой долгий путь я проделала, вы не откажетесь иметь со мной дело.

– Простите, –  пробормотала Флора, –  но я никак не могу продавать свою одежду. Даже мысли такой не допускаю. Когда я перестаю носить какие-то вещи, то просто их раздаю.

– Слугам и людям, кому ваша одежда не подходит из-за их общественного положения. А вы никогда не задумывались, сколько красивых мелочей –  кружев, лент и прочего –  могли бы купить на деньги, вырученные за старые платья?

– Нет, –  со вздохом ответила Флора, думая, какими пустыми безделушками кажутся ей ленты и кружева с тех пор, как она потеряла Уолтера, –  мне все равно, что можно купить таким путем. И у меня нет нужды в каких-то сделках. Папа всегда готов дать мне больше денег, чем я хочу.

– Ах, –  уныло произнесла миссис Гернер, –  хорошо быть единственным ребенком, воспитанным в роскоши. У некоторых из нас все обстоит совсем иначе.

Глубокий вздох и скорбный взгляд миссис Гернер пробудили во Флоре сострадание.

– Жаль, что вы так огорчились, –  пробормотала она. –  Если полсоверена могут возместить вам напрасные хлопоты, я буду очень рада.

Она открыла сумочку –  безделушку из слоновой кости и золота, –  один из множества отцовских подарков.

Миссис Гернер заплакала.

– Там, где я обитаю, полсоверена лишними не будут, –  заявила старушка, –  и я не позволю своей гордости отвергнуть вашу доброту. Но я приехала сюда не только по делу, но и по зову сердца. Я так давно хотела вас увидеть!

– Именно меня? Но почему? –  озадаченно спросила Флора.

Миссис Гернер покачала головой и, вздохнув, переложила полсоверена в старый кожаный кошелек, опять вздохнула и покачала головой.

– Наверное, это глупо, –  медленно произнесла она, пристально и задумчиво разглядывая нежное лицо Флоры, –  но у меня была дочь –  единственная дочь или, по крайней мере, единственная девочка, которую я воспитала, –  и она уехала в колонии и умерла там молодой. Поэтому я всегда испытывала интерес ко всем, кто связан с колониями. Я слышала, что ваш отец был в Австралии –  вы, я полагаю, там родились?

– Да, но меня отослали домой, когда я была совсем маленькой. Ничего из того, что было до приезда в Англию, я не помню.

– И матушку свою не помните?

– Нет, –  грустно сказала Флора.

– Может быть, у вас есть ее портрет?

– Нет, ее единственное изображение папа носит в своем медальоне.

Миссис Гернер снова вздохнула и, как бы в забытьи, посмотрела в окно, словно заглядывая в прошлое сквозь туман лет.

– Моя девочка была такой красавицей, –  продолжила она, –  и могла бы преуспеть где угодно: спокойная и умная, и всегда леди. Она пошла не в Гернеров, зато немного походила на вас: тот же цвет глаз и волос, –  а какие милые манеры! Лучшая из дочерей! Но кое-что стряслось, и она приняла это очень близко к сердцу –  не с ней, бедняжечкой, и не по ее вине, но она сказала: «Мама, я чувствую, что после такого просто задыхаюсь в Англии!» И уехала в Австралию с подругой, оставшейся сироткой, –  у той брат поселился там на линии застройки. Она так умоляла меня ехать с ней, но я сказала: «Нет, Мэри, я испытываю к тебе материнские чувства, но у меня в Англии остается сын и я не могу разрезать себя надвое; кроме того, мой организм не приспособлен для морского путешествия». Она была умница, наша Мэри: из первого же заработка послала мне половину, и потом еще понемногу помогала, –  но очень скоро ее прибрал Господь. Я так больше и не увидела ее славного личика. Уж простите, мисс Чамни, что докучаю вам, но мне хоть какое-то утешение –  поговорить с тем, кто связан с колониями.

Во время своего рассказа миссис Гернер иногда принималась плакать, и Флоре стало жаль старуху, чьи сливовые одеяния и разговоры о сделке сначала показались ей отвратительными. Но эти сентиментальные слезы вызвали у нее сострадание и даже уважение. Тактичность подсказала ей, что беседа об утраченной дочери могла бы утешить одинокую старую женщину. Она не задумалась о том, что миссис Гернер была незваной гостьей и ее присутствие в их гостиной казалось высшей наглостью. Она видела перед собой опечаленную пожилую даму в слезах, и ее единственным инстинктом было облегчить эту боль.

– И где же поселилась ваша дочь? В какой части Австралии?

– Большую часть времени она прожила в Хобарте.

– Моя мамочка тоже была оттуда, –  сказала Флора.

– Но перед смертью она переехала. Не помню куда: моя память совсем ослабла. Она вышла замуж и родила дочь, которая, возможно, выросла такой же молодой леди, как вы.

– И что, вы с ней не знакомы? Неужели никогда не видели свою внучку?

– Нет, моя милая, есть обстоятельства –  семейного толка, –  которые не позволяют мне сблизиться с внучкой: некие компиляции, которые я не могу объяснить такой юной леди, как вы. Но по моим ощущениям, я только навредила бы своей внученьке, если б начала ей навязываться, и при этом мало чем смогла бы компенсировать этот вред, так что я научилась сдерживать собственные чувства и держаться от нее подальше. Но однажды мне пришло в голову, что было бы утешением увидеть вас –  ту, которая побывала почти в тех же обстоятельствах, –  вот я и осмелилась объединить свой бизнес с бабушкиной любовью и нанести вам визит. Надеюсь, вы простите меня, мисс Чамни.

– Мне не за что вас прощать, –  мягко сказала Флора. –  Я вам искренне сочувствую, хотя мы с вами совсем незнакомы.

– Ну разумеется, незнакомы, –  пробормотала миссис Гернер, вытирая заплаканные глаза истрепанным платком с валансьенской каймой, в уголке которого виднелась корона.

– Я понимаю вашу скорбь, потому что сама недавно перенесла большое горе, –  печально сказала Флора.

– Ах, моя милая юная леди, мир полон скорби; даже богатые не всегда могут избежать ее, хотя во многом другом им легче живется, а в вашем возрасте сердце приемлемо страданиям (миссис Гернер имела в виду «подвержено»). Может быть, это была безответная привязанность? –  спросила она вкрадчиво.

– Мы с папой потеряли близкого друга, –  пробормотала Флора.

– Боже, боже! Наверное, умер недавно?

– Мы даже не знаем, умер ли он. Иногда я хочу надеяться, что он все еще жив и однажды вернется к нам. Мы только знаем, что его больше нет.

– Как грустно! –  вздохнула миссис Гернер, пытливо разглядывая Флору. –  Но юной леди с вашими достоинствами, красотой и богатством не стоит скорбеть из-за утраты одного друга или из-за его предательства. Для таких, как вы, в мире полно друзей и возлюбленных.

Флора помрачнела, решив, что позволила этой особе в сливовом платье зайти слишком далеко. Она начала размышлять, как бы избавиться от миссис Гернер, которая, похоже, не собиралась уходить.

– Господи, моя дорогая юная леди, –  начала эта матрона с философским видом, –  если бы вы только знали, как мало в наши дни хорошего в молодых людях, сколько порока и двуличия, эгоизма и корысти, –  то никогда не страдали бы ни об одном из них. Персона в моей ситуации –  воспитанная как леди, но утратившая положение в обществе, –  видит закулисье жизни. Взять хотя бы молодого джентльмена, с которым еще месяц или около того назад я виделась довольно часто: вполне себе джентльмен во многих отношениях, хотя и опускающийся до уровня своры художников из нашего района, довольно приветливый, щедрый юноша, который нравился всем, –  однако пустышка, ничего подлинного в нем, как в имбирном пиве.

Флора выглядела огорченной, смущенной, теребила свою тетрадку и умоляюще смотрела на миссис Гернер, как бы говоря: «Пожалуйста, уходите!»

– Да и какого постоянства можно ожидать от художника, –  размышляла незваная гостья, –  все помыслы которого устремлены только на картину, которой он занят в этот момент.

Флора подняла голову, бледная и испуганная, как будто в мире был только один художник.

– Однако, когда молодой человек беспрестанно приходит и уходит и чувствует себя у вас как дома, дружелюбен и приятен, трудно закрыть перед ним дверь. Этот мистер Лейборн нанял моего сына, чтобы тот переделывал для него кое-какие старые картины, и щедро ему платил. Не мое дело было возражать, даже если я и видела, что его частые визиты не идут на пользу моей внучке –  такой красавице, какую редко встретишь в наших краях, да к тому же благоразумной молодой женщине.

Флора в немом изумлении обратила к говорившей бледное лицо, но миссис Гернер продолжала, словно не замечая, какое неприятное впечатление ее слова производят на слушательницу.

– Я предупреждала нашу Лу не придавать значения безрассудным речам мистера Лейборна, похвалам ее красоте и тому подобному. Она была моделью для его последней картины, и он приходил изо дня в день рисовать у нас дома, и они с ней были так счастливы вместе, и я оставляла их так же спокойно, как если бы они были братом и сестрой. Благоразумная молодая женщина, воспитанная заботливой бабушкой, выше слежки и подозрений. Я не шпионила за Луизой: доверяла ей, –  но предупреждала не полагаться на то, что мог наговорить ей мистер Лейборн. И оказалась права! Шесть недель назад мистер Лейборн отвернулся от нас и с тех пор ни разу не переступил наш порог.

Наступило молчание: почти целую минуту Флора не могла заговорить, –  но наконец спросила:

– И вы даже не знаете, что с ним сталось? Ничего не слышали о нем с тех пор?

– Не более чем о нерожденном младенце. Я даже навела справки в его доме на Фицрой-сквер, но и там о нем ничего не слыхали. И тут меня осенило: он понял, что слишком далеко зашел с нашей Лу. Я знаю, что она ему нравилась, а поскольку он не мог позволить себе жениться на молодой женщине в таких стесненных обстоятельствах, то счел, что разумнее всего для них обоих, если он исчезнет насовсем. В мире достаточно стран, куда можно отправиться и больше не появляться в Англии, имея при этом все удовольствия и радости жизни.

– Он мог умереть, –  почти шепотом сказала Флора.

– Ну, я иногда думала об этом. Я бы предпочла поверить, что он мертв, чем считать его настолько безжалостным, чтобы отвернуться от нашей Лу и оставить ее с разбитым сердцем.

– Она очень горюет? –  спросила Флора тем же неестественным шепотом.

– Она уже не стала прежней с тех пор, как мы потеряли его из виду.

– И вы думаете, он действительно любил ее?

– Я не думаю, –  торжественно ответила миссис Гернер, –  а знаю.

Еще одна пауза, во время которой Флора сидела без движения, слепо глядя в окно напротив на голубое летнее небо, на рваные ветви вяза, качавшиеся под легким западным ветерком. О, наивная глупая мечта о любви и верности, ушедшая навсегда! Эта утрата была едва ли не хуже первой.

– Что ж, не буду вам докучать, мисс Чамни, –  сказала миссис Гернер, поднимаясь с самым величественным видом и расправляя вокруг себя пурпурные одеяния. –  Не следовало мне вываливать на вас свои семейные проблемы, но ваши доброта и сочувствие распахнули врата моей печали. Смиренно прошу прощения и желаю вам доброго утра!

Флора, шатаясь, дошла до колокольчика, неуверенно позвонила, а затем, когда дверь за миссис Гернер закрылась, бросилась на пол –  не на кушетку и не в просторное кресло Марка, а прямо на пол, –  в глубочайшем унижении.

Что оставалось у нее теперь? Даже не память, не печальная сладкая вера в то, что она когда-то была счастлива.

«Он никогда меня не любил, –  подумала она. –  Когда попросил меня стать его женой, он пожертвовал своим влечением в угоду папе. Он любил простую девушку –  внучку этой ужасной женщины –  низкой любовью к ее красивому лицу. Почему я должна оплакивать его смерть? Чувствовать, что мир опустел после его гибели? Он потерян для мира, но не для меня. Моим он никогда не был».