Богатый груз, о Судно, ты несешь!

Краса и добродетель,

Отцов забота, сыновей почтенье,

Сердца, что скорбь проверила и закалила,

Мужская ярость, стойкость и атака,

И благость женщин, коей одарила

Природа дочерей своих: их нежность,

Правдивость, неиспорченность и кротость,

Почтительность, терпенье, вера, и смиренье,

Любовь и преданность.

В какой-то момент Терлоу-хаус стал почти невыносим для одинокого дитя чуждой условностям Войси-стрит. Ни одна звезда надежды не сияла над этой бесплодной пустыней монотонной рутины. Простейшие уроки младшего четвертого –  медленный и плавный процесс, который мисс Томпион называла закладыванием фундамента, –  не давали пищу для ума, достаточно острого, чтобы справиться с трудностями серьезного обучения, готового взбираться на крутую гору знаний легкими и стремительными прыжками, от выступа к выступу, а не ползти по туманной тропке за мисс Сторк со скоростью улитки, чье продвижение затрудняли маленькие тупицы в передничках.

Мысль о том, как мало она учится, раздражала Луизу Гернер до предела. Она могла бы вынести унылое заточение в этом недружелюбном доме, если бы ее прогресс был быстрым, если бы она чувствовала, что эксперимент Уолтера увенчается успехом, и через пару лет у него будет повод гордиться своей протеже и ее успехами, пусть даже будучи мужем Флоры Чамни.

Но знать, что его деньги потрачены впустую, а ее образование продвигается с мизерной скоростью, что мисс Сторк не научила ее ничему такому, чего она не могла бы освоить сама гораздо быстрее… Вечерняя школа на Кейв-сквер дала бы ей больше, чем Терлоу-хаус.

К тому же не была достигнута главная цель Уолтера: она не училась быть леди. Ее единственный опыт такого рода был получен от молодых особ, которые игнорировали ее или обращались к ней в зависимости от сиюминутного настроя, были хвастливы и высокомерны, громко и пронзительно смеялись, называли друг друга по фамилии, не прибавляя «мисс», и чьи разного рода претензии на оригинальность были одинаково основаны на материальных преимуществах их круга.

Луиза задавалась вопросом, была ли Флора Чамни, тот милый цветочек, хоть в чем-то похожа на шумное стадо Терлоу-хауса. Возможно, по отдельности, в более доброй домашней обстановке эти девицы были нежными и милыми, утонченными и дружелюбными, но, собравшись вместе, становились, по сути, вульгарными. Луиза с удивлением их разглядывала и не видела ни единого шанса превратиться в леди в таком обществе.

Однажды ее терпение внезапно закончилось. Мисс Сторк была раздражена, устав от глупости и баловства малышей, и выместила гнев на бедняжке Лу, которая была достаточно умной и готовой к уроку. Лу ответила –  непростительное нарушение законов Терлоу-хаус; мисс Сторк с презрительной усмешкой отозвалась о прошлом мисс Гернер, а маленькие подхалимки громко рассмеялись, чтобы умилостивить сердитую Сторк.

Лу вскочила со своего места и, швырнув книгу на стол, возмущенно воскликнула:

– Я больше не останусь здесь ни на один урок! Мистер Лейборн платит не за то, чтобы меня оскорбляли. Он больше не будет вам платить!

Она выбежала из класса и помчалась в спальню, нисколько не заботясь о том, какое наказание могла навлечь на себя этим открытым мятежом.

И десяти минут не прошло после этого демарша, как горничная вручила ей церемонную записку на глянцевой бумаге.

Мисс Томпион выражала почтение мисс Гернер и, с большим огорчением узнав о ее неслыханном проявлении характера, просила ее быть столь любезной и оставаться у себя в комнате, пока уединенное размышление не научит ее управлять своими дурными страстями и не сделает ее пригодной для общения с молодыми леди. Последние слова были подчеркнуты.

«Я не хочу больше общаться с такими молодыми леди, –  сердито думала Лу, разрывая строгое послание мисс Томпион и выбрасывая в окно клочки бумаги, которые легко опадали на лужайку, порхая на летнем ветерке. –  Не хочу больше иметь с ними ничего общего. Какой смысл оставаться здесь и быть одинокой и несчастной, когда я не получаю никакой пользы, а только трачу его деньги? Надо как-то выбираться, пока не пришло время оплаты за новый семестр».

Она опустилась на колени у открытого окна, глядя на ярко-голубое небо над тусклыми старыми крышами домов вдалеке, на щербатые черепичные крыши старого Кенсингтона, почерневшие от времени трубы, не лишенные живописности фронтоны, и принялась размышлять о своем будущем. Но она думала не о том, как приспособиться к обществу учениц мисс Томпион, а лишь строила планы, как покинуть Терлоу-хаус навсегда.

Как ни странно, эта независимая девушка не могла существовать в атмосфере, совершенно лишенной любви. На Войси-стрит никто не испытывал к ней особой симпатии; она не вкусила всех сладостей родительской нежности, не купалась в ласковых улыбках бабушки, но Джаред и миссис Гернер не были к ней равнодушны. Временами они тоже проявляли свою привязанность. Когда Джаред пребывал в хорошем настроении, она была «его девочкой» и «малышкой». Миссис Гернер, когда дела шли гладко, звала ее «дорогуша Лу» и даже в худшем случае –  «наша Лу». Она была одной из них и в глубине души нежно их любила –  даже ворчливую бабушку.

Здесь она была чужой. Незваной гостьей, бродяжкой из нижнего мира, которая пробралась в эту возвышенную сферу и тут же почувствовала себя нежеланной и неуместной.

– Я здесь больше не останусь, –  проговорила Лу, глядя в голубое небо с кудрявыми плывущими облаками. –  Я убегу. Вернуться к отцу не получится, ведь он выгнал меня из дому, но я эмигрирую –  поеду в Австралию. Где там мистер Чамни заработал все свои деньги? В Квинсленде. У мистера Лейборна есть акции кораблей, которые туда ходят. Он о них рассказывал. Корабли, что увозят сотни эмигрантов в большую плодородную страну, где всем хватает места и еды. Отправлюсь в Квинсленд. Говорят, домашняя прислуга всегда нужна. А я умею выполнять домашнюю работу. В свое время у меня ее было предостаточно. И мне бы там хорошо платили, за несколько лет я подкопила бы денег и со временем стала леди. А ночью, когда вся работа переделана, у меня было бы пару часов на чтение, как на Войси-стрит. Пора дать себе образование получше, чем то, на которое способна мисс Сторк за три жалких года.

Эта импульсивная молодая особа быстро сообразила, на что можно опереться. У нее были деньги –  банкнота, что дал ей Уолтер, тайный клад, о котором она думала с благодарностью в часы уныния. Эта сумма поможет ей бежать в любую минуту.

Пока Луиза размышляла об этом ужасном шаге, прозвенел колокольчик к чаю. Шесть часов. Еще через два часа спустится мягкая летняя темнота. Она знала все привычки этого дома. Молитвы читались в восемь. Еще полчаса дверь большого зала оставалась открытой. Пока вся школа будет молиться в столовой, она может прокрасться вниз с узелком одежды и тихонько выскользнуть во двор. Высокие железные ворота были закрыты, но ключ оставался в замке, пока главная горничная не выходила в половине девятого запереть дом на ночь. Любой, кто приходил в Терлоу-хаус после этого времени, сталкивался с таким грохотом засовов, звяканьем ключей и лязгом цепей, что остро ощущал несвоевременность своего визита.

Два часа, два медленных тихих часа –  и она будет за пределами Терлоу-хауса, на свободе. Она думала о корабле с белым парусом, о безбрежном морском просторе, об океане, который видела только на картинах. Думала о скромных простых людях, которые станут ее спутниками. Она не встретит презрения с их стороны. Она знала, как добры люди на Войси-стрит, как дружелюбны и готовы помочь, как интересуются благополучием соседей. Пусть они любят скандалы и не прочь бросить первый камень, но готовы поднять жертву, отвести ее в свой дом, перевязать раны и утешить, когда побивание камнями закончится.

Будет ли ее бегство актом неблагодарности по отношению к Уолтеру –  меценату, который хотел, чтобы она получила образование и стала леди? Похоже, что так, но на самом деле нет. Это лучшее, что она может для него сделать –  навсегда убраться с его пути, –  тогда источник замешательства, причина неприятностей уйдут из его жизни. Он выглядел таким огорченным, таким смущенным, так жалел ее при их печальном расставании, когда ее окончательно покинула сила духа и она пролила глупые слезы ему на грудь.

Гораздо лучше оказаться на другом конце света, как можно дальше от художника и его молодой жены. Лучше для него, счастливее для нее.

«Возможно, в Австралии я смогу излечиться от своей любви к нему», –  подумала она.

Ей принесли немного так называемого чая. Пинта тепловатого какао, тарелка с горкой бутербродов –  квадратики черствого хлеба, еле смазанные чем-то жирным, –  обильная, но неаппетитная еда. Мисс Гернер на нее даже не взглянула.

Время шло; небо над древними крышами стало желтым, потом красным, потом опаловым. Зазвонил большой колокол, призывая к молитвам, –  этот резкий грубый звук так часто вырывал ее из призрачных снов. Она собрала узелок –  аккуратный, плотно скрученный квадратный сверток, вместивший то, что она рискнула взять с собой: белье, щетку и расческу, сменное платье, сменную пару ботинок; он был не настолько большим, чтобы привлечь к ней внимание на улице.

Лу осмотрела свой кошелек: старое кожаное портмоне, где лежала двадцатифунтовая купюра и один серебряный шестипенсовик, оставшийся от тех трех с половиной шиллингов, которые отец дал ей на пару перчаток.

Шестипенсовика должно было хватить на омнибус, чтобы доехать до Сити, но как искать ночлег, оказавшись там? Наверное, будет уже слишком поздно подниматься на борт корабля с эмигрантами, тем не менее она достаточно знала жизнь и понимала, что на ее крупную купюру будут смотреть с подозрением. Но оставалась еще надежда переночевать в кредит и разменять банкноту утром или же, в худшем случае, до утра гулять по тихим городским улицам. Ее не ужасала даже эта вероятность. Она вытерпит все –  лишь бы подальше от Терлоу-хауса и его недружелюбных обитателей. Ничто не мешало ее бегству. Она бесшумно спустилась по лестнице и прошла через тихий дом, который станет таким шумным через полчаса, когда девочки поднимутся в свои спальни. Легко прошмыгнув по холлу, она услышала торжественное гудение голоса мисс Томпион.

Огромную дверь нельзя было открыть и закрыть без шума, который, казалось, разнесся по всему пространству. Напуганная этим опасным грохотом, Лу метнулась через двор, с судорожной поспешностью отперла ворота и бросилась бежать по маленькому тихому переулку, отделявшему Терлоу-хаус от большой дороги.

На оживленной улице она почувствовала, что худшее уже позади. Проезжал красный омнибус, и она окликнула его так пронзительно, что кучер резко дернул поводья. Она выбежала на грязную дорогу и легко вскочила на подножку.

– Гони! –  крикнул кондуктор, и Лу практически влетела в экипаж головой вперед, поскольку лошади продолжили свой путь, внезапно рванув вскачь. –  До чего люблю смотреть, как молодки садятся в автобус! –  с восхищением заметил кондуктор, обращаясь к пассажиру на крыше. –  Никакой заминки: не то что эти мадамы в возрасте, которые держат нас по пять минут, пока не подоткнут все нижние юбки и не закроют свои проклятые зонтики.

– Этот омнибус идет в Сити? –  выдавила Лу, отдышавшись после безумного бегства от привилегий классического образования.

– Да, мэм, до Мэншн-хауса.

Что ей делать, когда она прибудет к Мэншн-хаусу? Спросить дорогу к ближайшему кораблю до Австралии или попытаться найти офис «Господина Маравиллы и компании» –  крупных судовых маклеров, поставлявших эмигрантов на экспорт в таком же изобилии, как Прованс –  сардины, и упаковывавших их почти так же плотно, но с крайней заботой об их комфорте?

И для того и для другого было уже слишком поздно. Надо была либо найти пристанище, либо бродить по каменным улицам, пока утро и рабочее время не вернутся на эту часть земного шара.

Омнибус доставил ее к Мэншн-хаусу, довольно долго, как ей показалось, поколесив по освещенным улицам –  ярким и веселым, приятным для глаз, которые давно не видели города в свете фонарей. У Мэншн-хауса Лу спросила дорогу к докам, но не смогла сказать, какие именно ей нужны, и поэтому получила невнятные указания идти прямо через Корнхилл[97], а затем спросить снова.

Лу решила, что Корнхилл –  это просто холм, так что, не увидев крутого склона, повернула направо и пошла через Лондонский мост в Боро. Здесь она бродила около часа, пока к ней не начала подкрадываться усталость. Даже узелок с одеждой потяжелел, когда пришлось нести его так долго. Она присела отдохнуть на ступеньки церкви Святого Георгия, но ночной сторож велел ей подниматься и идти дальше.

Изгнанная из этого убежища, она свернула с широкого Боро, оживленного даже в одиннадцать вечера, и ступила в лабиринт тихих улиц, различные повороты и извилины которого вывели ее на другой широкий и кипучий проезд, Олд-Кент-роуд. Оттуда она побрела на Нью-Кент-роуд и обреченно огляделась в поисках дома, где можно было бы рискнуть попросить ночлега, не опасаясь попасть в какое-нибудь логово позора. Маленькие грязные улочки, что остались позади, имели сомнительный вид. Темные дома могли быть обителью порока и преступлений. Газовые фонари и широкая дорога казались в какой-то мере гарантией респектабельности. Она остановилась перед кофейней, как раз закрывавшейся на ночь: алкоголь там не продавали, только напитки вроде чая, кофе и какао, и это вызвало ее доверие. Здесь ей сказали, что она может снять комнату, и, ободренная видом хозяйки с честным и дружелюбным лицом, Лу показала ей банкноту как доказательство своей респектабельности.

– Это все мои деньги, –  сказала она, –  и я хотела бы их разменять, если бы вы подсказали мне, к кому обратиться.

– Если купюра настоящая, я вам ее мигом разменяю. Не бойтесь мне ее доверить. Я здесь хозяйничаю уже пятнадцать лет, а до меня –  мой отец. Но как такая молодая женщина, как вы, оказалась ночью на улице –  в полном одиночестве, с двадцатью фунтами в кармане и с этим узелком?

– Я хочу эмигрировать, –  ответила Лу, –  и накопила денег, чтобы оплатить проезд. Еду в Квинсленд наняться в услужение.

– А, и найти себе мужа, я полагаю? Все молодые эмигрантки стремятся к этому.

– Нет, –  со вздохом ответила Лу. –  Вряд ли в Квинсленде кто-нибудь склонит меня к замужеству.

Она отдала банкноту женщине не без страха, что может стать жертвой какой-нибудь лондонской мошенницы. Но у хозяйки было честное лицо и солидная внешность. Служанка принесла ужин –  ломтик бледной ветчины, булочку с кусочком масла и большую чашку горячего кофе. Отдых и еда были одинаково желанными. Девушка ничего не ела с часу дня и бродила, пока не выбилась из сил. Было настоящей роскошью сидеть в освещенной газом гостиной, где стол украшала хозяйкина корзина для рукоделия, а большой полосатый кот довольно мурлыкал на коврике у камина.

Лу с признательностью съела ужин, благодарная Провидению за эту тихую гавань в большом пугающем городе, который ужасал ее своим равнодушием и всякими историями о творящемся в нем беззаконии. Она улыбнулась при мысли о том, что так легко сбежала от мисс Томпион. Возможно, они сейчас разъезжали по Лондону в кебах в поисках ее. Они вряд ли найдут ее на Нью-Кент-роуд, вряд ли повторят все изгибы и повороты, которые вывели ее к этому скромному убежищу.

Хозяйка вернулась минут через двадцать и положила перед мисс Гернер девятнадцать соверенов и фунт серебра.

– Ну вот! –  воскликнула она. –  Готово, но, скажу я вам, такой поздней ночью это было нелегко.

Лу от души ее поблагодарила, и через четверть часа мирно спала у миссис Хэмптон в комнате на третьем этаже, окутанная более счастливым сном, чем когда-либо на ледяных просторах Терлоу-хауса.

Она попросила поднять ее пораньше и встала в шесть, разбуженная первой домашней суетой. К семи уже позавтракала и заплатила по своему скромному счету, дружески распрощалась с хозяйкой, которая указала ей ближайший путь к Темз-стрит, где ей надо было найти контору мистера Маравиллы, чьи суда возили свой важнейший груз бедняков от Лондона до Брисбена.

Луиза отправилась на оживленную улицу у великой реки, по-прежнему с узелком, нашла контору и прождала почти час до ее открытия. Там она заплатила половину отложенных на проезд денег (восемь фунтов из шестнадцати) и получила квитанцию, дававшую ей право на все те разнообразные и многочисленные предметы экипировки, которыми с отеческой заботой снабжаются простодушные доверчивые эмигранты.

Она увидела самого Джона Маравиллу, со скоростью парового двигателя вскрывавшего письма и телеграммы и отдававшего распоряжения нескольким клеркам сразу, пока деятельные младшие служащие бодро сновали туда-обратно. Ухоженный, аккуратный офис; столы глянцевого красного дерева; кабинеты поменьше и поважнее, примыкающие к главному зданию, как часовни к иностранному собору; зеркальные окна со всех сторон; много света и пространства или максимальное использование доступного –  и избыток энергии: всепроникающая бойкость, жизненная сила, подобная ртути.

Мистер Маравилла лично снизошел до беседы с одинокой просительницей, пораженный внешностью, выделявшей ее из эмигрантской массы.

– Едете одна? Ну, лучше не придумаешь. Домашняя прислуга? На это там есть спрос –  зарплата в три раза больше, чем в Англии, баранина три пенса за фунт, прекрасный климат, много женихов. Помощь с проездом, а? Нет, хотите оплатить сами? Глупая девчонка! Неважно. Удачи вам в Квинсленде! И чтоб не было желания вернуться –  этого, впрочем, никому не хочется. Джонс, выпиши молодой леди билет. Вы как раз успеваете на «Землю обетованную». Железная дорога Блэкуолла доставит вас в доки Вест-Индии. Спросите «Землю обетованную», и не теряйте времени: ее отбуксируют в Грейвзенд уже сегодня. Покажете эту бумагу, получите экипировку. Доброго дня.

Лу едва успела перевести дух, как снова оказалась на улице с таинственным билетом в руке –  ее пропуском в Антиподы, практически отплывшая в Квинсленд. Все еще стоя на лондонской улице, она чувствовала, что больше не принадлежит ей, не участвует в ее суете, что она уже изгнанница. Как бы она ни стремилась эмигрировать, эта мысль внезапно пронзила сердце. Что за мистическая связь соединяет человека с родной землей? Почему, каким бы беззаботным он ни был, покидая родину, все равно испытывает подлинную печаль, как при прощании с настоящим другом?

Всю ночь и рано утром лил дождь, и Темз-стрит была невероятно грязной, но эта слякоть не шла ни в какое сравнение с трясинами Вест-Индских доков, к которым Лу шла со станции. Вот тут была настоящая грязь, но и новый могучий мир кораблей –  высокие тонкие рангоуты, пронзающие летнее небо; разноцветные флажки, весело развевающиеся на фок-мачтах гигантских судов; подъемные мосты для переправы; товары, перевозимые с места на место; бесчисленные бочонки; целые леса сандалового дерева; завалы шерстяных мешков.

Лу пришлось не раз спрашивать дорогу, предъявляя билет как гарант своей уместности в этом неведомом мире, прежде чем она добралась до длинного низкого сарая, где распорядитель раздавал эмигрантам разный скарб: кровати, жестяные кастрюли, столовые приборы (вилки и ложки из блестящего белого металла не посрамили бы обеденный стол среднего класса), скобяные изделия, кокосовое мыло, а тем избранным странникам, которые под залог будущего заработка делали запасы в настоящем, даже одежду: мужчинам –  синие шерстяные джерси и молескиновые брюки, женщинам –  прочную коричневую и серую ткань на платья и нижние юбки.

На складе суматоха отъезда достигла своего апогея. За столом сидел клерк, записывая имена эмигрантов, номера коек: здесь –  семейные группы по два, два с половиной, три, три с половиной, четыре, четыре с половиной, пять человек (за половину считали несовершеннолетних членов клана); там, поодиночке –  юный сельский работяга, бледный механик, девушка, которая ехала через весь мир в поисках лучшей жизни.

Эмигранты проходили по узкому проходу с перилами вроде тех, что ограждают очередь у входа в парижский театр, и, получив номер спального места, направлялись к прилавку, за которым мистер Свон, поставщик снаряжения, распределял свои запасы: сначала узкий соломенный матрас в новом чехле –  чистый, только что с фабрики; затем набор жестяных посудин: кружка, тарелка, таз; потом –  столовые приборы, а в конце –  три-четыре куска светлого кокосового мыла; и (не всем) молескины и джерси.

Этот мистер Свон был приятным расторопным джентльменом с открытым добродушным лицом и выглядел моложе своих лет. Всю жизнь он продавал товары эмигрантам или заключал контракты на миски и матрасы и, так и не уехав сам, считал эмиграцию лучшим, что может случиться: жребием, для которого рождены все, а те, кто остался дома, просто обманули судьбу и лишили Квинсленд его граждан. Мистер Свон опустошил бы Британские острова и послал их жителей на юг в поисках удачи, снабдив жестяными мисками. Он с восторгом изучал Шекспира, и стихи великого барда всегда вертелись у него на языке –  практически ни одна миска не уходила от него без удачной цитаты. Сегодня утром он славно поработает несколько часов, дело будет двигаться быстро, как всегда: зазвенят, загремят кастрюльки, зашуршат соломенные матрасы, сарайчик переполнится людьми, эмигранты будут с трудом пробираться к прилавку, шататься под тяжестью матрасов для целой семьи, и над всем этим гулом весело взовьются шекспировские цитаты, и уже днем мистер Свон отправится в Грейвзенд на борту «Земли обетованной», обходя каждый уголок корабля и раздавая свои миски до последней минуты.

– Ну что ж: я снова хорошо потрудился, –  сказал мистер Свон, проверяя ряд ваучеров, квитанций на распределенные товары, по которым он сможет предъявить правительству Квинсленда требование на возмещение расходов. –  Вон там еще парень: давайте подождем, пока он пройдет. Ну-ка, молодой человек, пошевеливайтесь с этими матрасами. Так, красавица, вы тоже к нам? –  обратился он к Луизе, которая как раз подошла к стойке. –  Едете одна? Ах, надоела эта истрепанная старая страна, я полагаю. И вы решили упорхнуть туда, где посвежее. Все верно. Квинсленд –  именно то, что вам нужно. Там найдется место и возможности для каждого. Вот вам, дорогуша: одна тарелка, одна кружка, две ложки. А на борту куча одиноких мужчин на носу. Молодые женщины располагаются на корме, но видал я некоторых из них и в носовой части.

Вот ваш матрас, дорогуша; неудобная ноша для такой хрупкой молодой женщины.

Обхватив соломенный матрас, Лу, как могла, вцепилась в скользкий чехол, все еще сжимая свой узелок, и отошла от прилавка. Молодой эмигрант, добродушный ирландец, избавил Лу от ее самой тяжелой ноши, предложив донести матрас до корабля.

И вот перед ней лежала «Земля обетованная» –  гигантское судно, черное, опоясанное золотым ободом, с написанным на носу золотыми буквами названием. На борту царила суета: пассажиры с трудом поднимались по трапу под грузом своего скарба, офицеры торопливо ходили туда-сюда, матросы орали друг на друга, доставлялись припасы, правительственные инспекторы проводили инвентаризацию –  все эмиграционные хлопоты были в полном разгаре, и сами эмигранты отнюдь не выглядели несчастными. Какие бы муки они ни испытали впоследствии, когда последние слабые очертания родного острова исчезнут из виду и их охватит чувство изгнания, сейчас им, казалось, было не до сожалений или причитаний. Малыши похныкивали, сбитые с толку непривычной обстановкой и суетой, но отцы и матери, юноши и девушки выглядели довольно счастливыми. И правда: окружающая новизна как будто подняла всем настроение, веселые голоса и радостный смех отчетливо звучали среди разнородного шума сборов.

В час дня вокруг камбуза, или кухни, собралась большая толпа, и мускулистые, закаленные трудом руки начали протягивать жестяные миски, только что полученные от мистера Свона, обходительному и сияющему чернокожему, который наполнял блестящие посудины ростбифом и вареным картофелем. В течение многих недель этот добродушный на вид негр будет служить живому грузу «Земли обетованной», и одни и те же восторженные крики будут раздаваться из толкающейся толпы: «Ну, теперь, доктор, моя очередь». Раздача еды завершилась, вскоре семейные группы уселись за чистые сосновые столы и выглядели вполне счастливыми в своих тесных пространствах, воздавая должное первой трапезе на борту корабля. Шляпы и чепчики были развешаны на удобных крючках у узких коек, багаж уложен, дети с любопытством принялись бегать туда-сюда по темной каюте, удивляясь этому большому странному плавучему дому.

Лу отвели в жилые помещения для молодых женщин и передали смотрительнице –  приятной на вид особе, которая вот уже десять лет бороздила океан. Она засыпала мисс Гернер вопросами –  почему покидает Англию и все в таком духе, –  на которые беглянке из Терлоу-хауса было нелегко ответить. Но она как-то справилась, и смотрительница, которая слышала слишком много историй, чтобы вдаваться в детали, была удовлетворена. Лу нашла свое место и разложила матрас. Койка казалась крайне узкой после просторной спальни в Терлоу-хаусе, но об этом бездушном особняке Лу не жалела. Здесь девушки стояли на социальной лестнице гораздо ниже, чем мисс Портслейд и батская аристократия, зато были чисто и удобно одеты, честны и добродушны на вид, веселы и дружелюбны. Часть молодых изгнанниц собрались вокруг Лу были бы рады пригласить ее на палубу –  понаблюдать за новоприбывающими и насладиться разнообразием пейзажа, –  но мисс Гернер отклонила это приглашение.

– Я так устала! Лучше побуду здесь, пока корабль не отправится в Грейвзенд, –  сказала она, опасаясь, что кто-нибудь из Терлоу-хауса выследит ее до доков и поднимется за ней на борт.

– Как! Разве ваши друзья не придут попрощаться? –  с сочувствием спросила какая-то розовощекая девица.

– Нет, мои друзья живут слишком далеко.

– Мои тоже, –  откликнулась одиннадцатилетняя эмигрантка, в одиночестве прибывшая из Ньюкасла и отправлявшаяся в Брисбен к преуспевающим родственникам. –  Отец с матерью –  ньюкаслские бедняки, и нас так много… А дядя с тетей так хорошо устроились в Брисбене; и тетя написала, что, если меня смогут к ней отправить, она оставит меня у себя и воспитает. Вот я и поехала одна.

Пока девочка рассказывала свою историю, приветливый мужчина с круглым румяным лицом, ясными поблескивающими глазами и несколько фальстафовской фигурой по-моряцки вразвалочку лавировал между стайками девушек, чтобы убедиться, что в этой части его корабля все идет гладко. Это был капитан Бенбоу, повелитель «Земли обетованной», всем своим видом олицетворявший цветущее здоровье и добрый нрав. Весь кругленький, он, казалось, был переполнен радушием и весельем, как бочонок со старым добрым октябрьским пивом. Это было его десятое путешествие в Квинсленд, имя капитана стало уже почти нарицательным среди многочисленных хозяйств новой колонии, и далеко не в одном письме домой друзьям настоятельно рекомендовалось ехать только с «Землей обетованной».

Капитан Бенбоу выслушал девочку с отеческой улыбкой, погладил по кудрявой головке и попросил смотрительницу о ней позаботиться. «Если захочет чего-то необычного, дайте мне знать, –  сказал он, –  и малышка это получит».

Лу села в углу и подружилась с самой юной эмигранткой, пока над головой царила суета, раздавались шум и тяжелая поступь торопливых ног. Она была рада, что нашла кого-то слабее и беспомощнее себя, о ком могла бы позаботиться в пути. Эта свежая, яркая маленькая крестьянка из северного края совершенно не вписывалась в аристократический дух Терлоу-хауса, но от этого нравилась Лу ничуть не меньше.

Так или иначе, около четырех часов дня топот усилился, послышались более громкие звуки, скрежет тросов. Корабль покидал доки.

– Идемте на палубу! –  вскричала девочка, и Лу, поддавшись своему потаенному желанию не меньше, чем просьбе ребенка, взбежала вверх по лестнице, чтобы бросить последний взгляд на большой город, бывший ее колыбелью.

Корабль только начал двигаться, влекомый маленьким пыхтящим буксиром, который казался просто скорлупкой под этими гигантскими носами. Пристань была заполнена зрителями: мужчины махали шляпами, женщины –  платками, некоторые плакали, другие смотрели вверх, на заполненную людьми палубу с дружелюбной улыбкой ободрения. Масса словно колыхалась взад и вперед, пока корабль скользил прочь. Радостные крики разорвали воздух, ответное радостное приветствие раздалось с палубы, и вот «Земля обетованная» выскользнула из доков на широкую грудь сильной реки, и Лу почувствовала себя изгнанницей.

«Будет ли он жалеть о том, что потерял меня?» –  подумала она.