Известий никаких. Она не знала,

Он жив иль мертв.

Прошел день, потом еще, но и даже целая томительная неделя не принесла известий о пропавшем. Не было ни письма, ни телеграммы. Расспросы, которые мистер Чамни вел по округе, не проливали света на тайну. Все в Бранскомбе помнили молодого художника, большинство зрителей его встречали, многие говорили с ним в последний день, но с послеполуденного времени того самого дня он никому не встречался. Видели, как он закрыл свою папку и ящик с красками, отдал на попечение мальчишке, чтобы тот в целости и сохранности доставил их на виллу, а затем, с сигарой во рту, поднялся на холм, ведущий к утесу.

Только один из источников мистера Чамни смог что-то добавить к этой незатейливой истории: молодой рыбак-бездельник, который, казалось, редко утруждал себя чем-то, кроме наблюдения за работой других. Этот паренек заявил, что вскорости после того, как художник поднялся на холм (минут десять спустя, а может, четверть часа), он увидел, как странный субъект в вельветовой куртке и котелке вышел из паба «Голубой лев» и проследовал на холм в том же направлении –  может статься, этот субъект следил за мистером Лейборном. Рыбачок обратил на него внимание, поскольку видел впервые. Вот и все.

Появление в «Голубом льве» незнакомца в куртке и даже его подъем на холм вряд ли могло считаться достаточно значительным событием, чтобы делать выводы. Уолтер был молод и силен –  не из тех, кто даст себя в обиду первому попавшемуся бродяге, скорее уж бродяга обойдет его стороной. Денег он носил при себе мало и, за исключением хороших карманных часов, не представлял для грабителя особого искушения. Так что мистер Чамни не обратил особого внимания на рассказ молодого рыбака о странном с виду персонаже в вельвете и фетровой шляпе.

Из сочувствия к горю Флоры доктор Олливант отложил свой отъезд, рискуя профессиональными интересами, и возглавил расследование. Он не стал тратить время на разговоры, а пошел в Лонг-Саттон и прибегнул к помощи телеграфа: отправил телеграмму домовладелице на Фицрой-сквер (ответ оплачен), еще одну –  приятелям Уолтера Лейборна по судоходству в Сити, –  и ждал на станции, пока не получил ответа на оба сообщения.

Ответ в обоих случаях пришел одинаковый: ни хозяйка, ни судовой маклер ничего не слышали о мистере Лейборне и не видели его самого с тридцатого июня –  даты той сцены на скале.

А что еще мог ожидать доктор Олливант? Он свернул послания и вернулся в Бранскомб, чтобы показать их мистеру Чамни и его дочери.

Флора со вздохом отвернулась от него.

– Как можно было предположить, что о нем что-то известно в Лондоне? Он либо встретил здесь какую-то ужасную смерть, либо сбежал от меня.

Вторая возможность была почти такой же горькой, как и первая, и очень часто приходила в голову бедной Флоре.

Любил ли он ее на самом деле или поддался слишком очевидному стремлению ее отца к их союзу? Эта неопределенность унижала ее. Боязнь его безвременной гибели боролась в ее голове со стыдом при мысли, что он мог ее бросить, а его исчезновение –  это лишь уловка, чтобы избавиться от нелюбимой невесты, и двойное бремя оказалось для нее слишком тяжким. К концу недели она лежала у себя в просторной спальне с белыми занавесками, ослабевшая и больная.

– Что делать? –  в панике спрашивал Марк Чамни.

– Надо увезти ее в Лондон. Вреда от поездки не будет, она не настолько больна. Но если она останется и будет слушать стоны моря –  здесь, где все будет напоминать ей о пропавшем возлюбленном, –  я не ручаюсь за ее здоровье, ни душевное, ни физическое. А что, если он утонул и море вынесет его тело? Такой шок может оказаться губительным.

– Думаешь, он утонул? –  уныло спросил Марк.

– Скорее всего. Что-то наверняка случилось. Очень похоже, что, когда его заметили на тропинке к утесу, он планировал найти уединенное местечко и искупаться. В четверти мили отсюда есть овраг с соблазнительным кусочком песчаного пляжа. Он мог спуститься туда, чтобы поплавать. Ты же знаешь, как он любил воду.

– Да, но он был великолепным пловцом.

– По его словам, –  заметил доктор. –  Все воображают себя великими пловцами. Это одна из распространенных слабостей человечества. К тому же даже великолепные пловцы иногда плохо кончают.

– Ты прав, –  вздохнул Марк. –  Бедный Уолтер! Мне невыносима мысль, что его действительно больше нет. Какая насмешка судьбы! Я полагал, что обеспечил дочери безопасное и счастливое будущее, назначив ей в защитники этого юношу. Но он ушел раньше меня. Я знаю, что обречен. Но мог ли я подумать, что и его постигнет та же участь?

Всю эту последнюю неделю доктор Олливант следил за морем, скупал местные газеты и изучал все заметки про утопленников. За это время волны вынесли на западное побережье аж трех погибших, и доктор Олливант преодолел много миль, чтобы осмотреть их скорбные останки, но ни один из этих утопленников не имел ни малейшего сходства с Уолтером Лейборном. Закончив безрадостный осмотр, доктор вернулся в Бранскомб с некоторым облегчением на душе.

Возможно, море хотело сохранить его тайну. Снова и снова он размышлял о том, как вел себя в тот роковой день, гадая, не проявил ли слабость, согласившись на молчание Джареда Гернера, за которое однажды придется заплатить. Он прекрасно понимал, что, спутавшись с этим человеком, позволив ему встать между собой и законом, он пал ниже своего прежнего уровня. Раньше прямота и мужество вынудили бы его принять всю тяжесть содеянного, рассказать, что произошло, невзирая на последствия, но против этого говорило то, что правда, как ее ни преподнеси, означала крах. Ему пришлось бы признаться в ожесточенной драке и в том, как он нанес смертельный удар. Что станет с его профессиональным статусом после такого разоблачения? Каковы будут его шансы на успех с Флорой? Сказать правду означало бы потерять все, а мертвецу его правда уже не поможет.

Так, после долгих раздумий, Олливант убедил себя, что, даже будь у него хоть немного времени, он вряд ли мог поступить иначе. Этот странный бродяга довольно здраво оценил критичность его положения. Возиться с мертвецом, быть замеченным рядом с телом означало бы погубить себя. Его нынешнее положение было низменным, презренным: пусть так, –  но ему пришлось выбирать между этим унижением и потерей всего, чем дорожил.

Неделя растянулась на десять дней, а мистер Чамни так ничего и не узнал о судьбе Уолтера. Флоре становилось все хуже, слабость и апатия нарастали. У нее не было жара. Бред не унес ее воображение из реального мира в область искаженных теней. Она лишь отвернулась лицом к стене, отказалась от еды и питья, едва отвечала, даже когда с ней заговаривал отец, –  казалось, постепенно ускользала из жизни.

Доктор Олливант советовал уехать из Бранскомба, пока у нее хватало сил на поездку, поскольку еще немного –  и будет слишком поздно.

– Только не вези ее на Фицрой-сквер, –  сказал он. –  Там все будет напоминать ей о мистере Лейборне. Тебе стоит снять хорошее жилье в Кенсингтоне, где мир покажется ей свежим и ярким. Такой нежный цветок будет цвести только в благоприятной атмосфере.

– Я сделаю все, что ты скажешь, –  беспомощно ответил Марк, –  только не дай мне ее потерять. Не думал, что утрата может грозить мне, которому осталось так мало, но теперь кажется, что отмеренный мне краткий срок может оказаться достаточно долгим, чтобы пережить все, что я люблю.

– Не падай духом, Марк, вот увидишь: наш прекрасный цветок снова расцветет. Хочешь, я телеграфирую матери и попрошу снять вам хорошие комнаты около Кенсингтонских садов к двум часам завтрашнего дня? Она мне не откажет.

– Конечно, Олливант! Поедем завтра же, если, по-твоему, это разумно.

– Я вижу в этом нашу единственную надежду поднять ее на ноги. Она, конечно, еще какое-то время будет горевать, но мы устраним один большой возбудитель скорби: пейзаж, напоминающий ей об утраченном возлюбленном.

Доктор отправил в Лондон тщательно сформулированную телеграмму, предусмотрев все необходимое для обеспечения комфорта и благополучия своей пациентки. Комнаты должны быть жизнерадостными и просторными, по возможности выходить на юг, в пяти минутах ходьбы от Кенсингтонских садов, ярко обставленными, а не в том унылом стиле, который характерен для наемного жилья. Миссис Олливант придется потрудиться, чтобы найти такие образцовые апартаменты.

Когда Флоре сообщили о предстоящем отъезде, возникли затруднения. Девушка поднялась в постели с вновь пробудившейся жизненной силой и, сердито повернувшись к доктору, воскликнула:

– Что?! Покинуть Бранскомб, не узнав, что стало с Уолтером! Не думала, что вы так жестоки, доктор Олливант!

– Флора, неужели вы считаете, что я приложил недостаточно усилий, чтобы его найти? –  спросил доктор.

– Я не знаю, но еще слишком рано сдаваться! Это бессердечно –  вот так бросить его на погибель. А вдруг он заблудился на каком-нибудь жутком болоте или в лесу? Местные жители не будут утруждать себя поисками после нашего отъезда.

– Дай мне поговорить с ней наедине, –  обратился доктор к Марку, который стоял в изножье кровати и с выражением отчаяния на лице наблюдал за дочерью.

Он молча послушался старого товарища и тихо выскользнул из комнаты, но остался в коридоре ждать исхода переговоров.

– Хотите правду, Флора? –  спросил доктор Олливант, когда они остались одни.

– Разумеется! Чего еще я могу хотеть? –  нетерпеливо ответила она, гневно сверкнув глазами, которые обычно были наполнены нежностью.

– Тогда поверьте: сделано все, что только было можно. Даже если мы останемся здесь на год и истратим все состояние вашего отца на поиски, то ничего не добьемся. Тщательные расследования проведены по всем направлениям. Либо мистер Лейборн уехал по собственной воле, либо его поглотило море. Последнее кажется мне более вероятным.

– Зачем я вообще уговаривала его сюда приехать! –  воскликнула Флора. –  Это моя вина, что я так желала его приезда. И он нашел здесь свою смерть!

– Флора, –  сказал доктор, взяв ее за пылающую ручку, –  разве мистер Лейборн был единственным человеком, которого вы когда-либо любили?

– Как можно задавать мне такой вопрос, когда есть папа, которого я люблю всем сердцем?

– Вот как? Однако вы ведете себя так, как будто в мире существовал только Уолтер Лейборн, как будто тревога и горе вашего отца вам безразличны. Лежите в постели, отвернувшись лицом к стене, и предаетесь отчаянию, потому что один человек ушел из этого мира, забывая, что этим разбиваете сердце вашему отцу –  убиваете его.

– Доктор Олливант, как вы можете так говорить! –  в испуге вскричала Флора.

– Я всего лишь говорю вам правду. Вы знаете, что ваш отец болен: что его жизнь держится на волоске, –  но вам неизвестно, насколько серьезно он болен, насколько истончился этот волосок. До сих пор от вас милосердно скрывали горькую правду, но пришло время узнать худшее, ибо любое недомогание, горе или беспокойство опасны для вашего отца.

– Чем болен отец? Скажите самое страшное!

– Неизлечимая болезнь сердца.

Зарыдав, Флора бросилась на подушки. Утраченный возлюбленный был забыт; ее мирок омрачила тень более глубокой, более тяжкой утраты. Ее охватило глухое отчаяние. Неужели она, которой еще две недели назад жизнь казалась ослепительной, обречена потерять все?

– И от этого нет лекарства? –  спросила она наконец, вновь приподнявшись с подушек и обернувшись к доктору со слезами на глазах. –  Вы так умны, вы наверняка сможете его вылечить!

– Век чудес миновал, Флора, а твоего отца не может исцелить ничто, кроме чуда. Ему известно об этом так же хорошо, как и мне. Я сделаю все, на что способен, пытаясь лекарствами и уходом продлить ему жизнь, будьте в этом совершенно уверены, но ваше поведение за последние десять дней может свести на нет все мои усилия, и более того, скорее всего окажет фатальное воздействие.

– О, как это дурно с моей стороны: забыть об отце, главном и самом дорогом человеке на свете, которого я люблю больше жизни!

– Ваше горе измучило его. Отказ от еды, молчание, упрямая решимость не принимать утешения, даже от него –  подумайте, как все это должно его терзать. Каждый укол боли, который это слабое сердце испытывает из-за вас, приближает его еще на шаг к гибели.

– О, я была не в себе: иначе как можно объяснить то, что я не подумала об отце! Благодарю вас, доктор Олливант, даже за такие страшные вести, –  выдавила Флора, задыхаясь от слез. –  Это был тяжкий удар, но лучше так, чем неведение, чем ложная безопасность. Дорогой, любимый папочка! Ему больше не придется страдать из-за моего эгоистичного горя, пока Бог хранит его для меня. Я сделаю его покой, его счастье единственной целью своего бытия. Доктор Олливант, молю, позаботьтесь о нем, продлите ему жизнь!

– Будьте уверены, Флора, я сделаю все возможное. Я могу позвать вашего отца?

– Да.

Она торопливо вытерла слезы. Марк не увидел и следа ее горя, когда подошел к ее кровати и наклонился поцеловать.

– Доктор Олливант отругал меня, папа, –  сказала она с долей прежней веселости, –  и я постараюсь лучше себя вести. Если тебе хочется, я готова завтра вернуться в Лондон.

– Олливант думает, что для тебя так будет лучше, дорогая!

– А я сделаю, как будет лучше для тебя, –  все, что пожелаешь, папа! А теперь, если пришлешь ко мне Джейн, я, пожалуй, спущусь вниз и посижу с вами, пока вы будете ужинать.

– Неужели, душа моя? –  обрадованно воскликнул Марк. –  Тогда я опять буду совершенно счастлив.

Мистер Чамни и доктор удалились, и Флора тотчас встала с кровати, на которую за неделю до того бросилась в отчаянии, с грешной надеждой больше с нее не подняться. Она позволила горничной ее одеть, расчесать спутанные светлые волосы и повязать голубые ленты, которые раньше носила ради Уолтера. Он сделал небольшой акварельный набросок ее в этих самых лентах. И теперь она возвращалась в мир, где не будет Уолтера Лейборна. Она услышит о разных художниках, и картинах, и много о чем еще, но будет знать, что все это больше не имеет отношения к тому, кто был таким амбициозным и намеревался однажды покорить весь мир, каждый его уголок. Солнце лилось на нее из открытого окна –  там лежало яркое синее море, которое, возможно, стало его могилой, –  и она ненавидела мир за самою красоту, к которой повернулась спиной в эту безнадежную горестную неделю, –  улыбчивый обманчивый мир, полный печали и смерти.

Горничная впустила солнечный свет.

– Такой прекрасный день, мисс, –  сказала она, –  вам бы совсем не помешало прогуляться с вашим папенькой или доктором Холлинфуном, а то они оба так о вас тревожатся.

Флора спустилась в гостиную, почти такая же белая, как ее платье, и выдавила улыбку в ответ на встревоженный взгляд отца. Эта улыбка стоила ей героического усилия, хотя малышка Флора отнюдь не была героиней. Марк предложил перед ужином пройтись по саду, и Флора отправилась с ним взглянуть на гвоздики, герани, вербены и кусты с серебристыми листьями, которыми питомник украсил их сад за счет мистера Чамни, а еще на молодой мирт на стене, который когда-нибудь заберется на крышу. Она прошла мимо зеленого склона, на котором сидела, когда Уолтер сделал ей предложение, и бросила туда горестный взгляд, вспоминая, как была счастлива в тот миг, когда мир был полон надежд. Она сидела рядом с отцом, пока он ужинал, впервые после исчезновения Уолтера с аппетитом, и даже сделала слабую попытку съесть что-нибудь сама: стебелек-другой спаржи, кусочек цыпленка, пару ягод клубники, которую добыл доктор Олливант. Она попыталась улыбнуться, заговорить на отвлеченные темы, и что-то в ее напускной веселости обострило муки раскаяния доктора. Не одного Уолтера сгубил он на утесе, поддавшись гневу, –  он убил надежду и радость в этом нежном сердце.