О, не смотри с такой мольбой! Те слезы,

Что ты в горчайшей скорби льешь, –  отрада

В сравнении с моим бесслезным горем.

Было уже половина шестого, когда доктор Олливант увидел конусообразную крышу их нормандской башенки[89]. Летний день плавно переходил в вечер: золото на волнах становилось ярче, пурпур на горизонте –  глубже, над пляжем и деревней засиял теплый розовый свет, предвестник заката. Все голоса природы, казалось, приутихли, и доктор Олливант, которому на Уимпол-стрит редко удавалось видеть хоть что-то интереснее шестичасового почтальона или экипажа врача-конкурента по ту сторону дороги, был впечатлен мягкой красотой пейзажа.

«В такой час, как этот, можно решить, что природа создала всех людей добрыми, –  размышлял он. –  С другой стороны, природа обманывает себя так же часто, как и человек. Вон то спокойное море однажды зайдется в припадке злобы, и дикие ветры пронесутся над мирными холмами. Природа будет потакать своим дурным страстям, как и самые слабые из нас».

Доктор оглянулся на летние волны. Где-то под голубой водой Уолтер Лейборн мягко покачивался взад-вперед, возможно, запутавшись в водорослях, с прилипшими к волосам холодными анемонами, убаюканный мягким шепотом океана так же нежно, как когда-то мать качала его на руках. Ночью или уже завтра может задуть ветер и разразиться шторм –  тогда эти же волны будут рвать и трясти его, разбивать о скалы в неистовых игрищах, но этим вечером он вряд ли мог найти более приятное место упокоения, чем прохладное синее море.

«Всяко лучше, чем вытянуться в узком гробу и лежать запертым в комнате, которую живые обходят стороной», –  подумал доктор.

Смерть была ему так привычна, что быстрый переход соперника от жизни к вечности впечатлил его меньше, чем кого бы то ни было еще. Он никогда не забывал, что все люди обречены на погибель при более или менее болезненных обстоятельствах. И сорваться с утеса вряд ли может быть хуже, чем умереть от лихорадки или чахотки. Однако лишь час назад сам он оказался слабым и податливым, как дитя, в руках Джареда Гернера. Холодные капли безумного страха выступили у него на лбу при мысли, что, если Джаред представит свою версию событий, Флора будет считать его убийцей. В отчаянии она будет готова поверить во что угодно, если на нее с ужасающей определенностью обрушится знание о безвременной гибели возлюбленного.

У садовой калитки стояла такая знакомая стройная фигурка в струящемся муслиновом платье с развевающимися ярко-голубыми лентами –  это не был наряд, тщательно следующий за очередным оборотом безостановочного колеса моды, а простое девичье платьице: легкомысленное, безыскусное, где все стремление школьницы к прекрасному выражалось в синем пояске и бантике на груди.

Подойдя ближе, он разглядел прекрасное молодое лицо, обращенное к нему с тревогой.

– Как вы поздно, доктор Олливант!

– Разве? Надеюсь, ваш отец меня не искал? Ему не хуже?

– Нет, слава богу, ему лучше. Что вы сделали с Уолтером?

Вопрос его потряс. Он немедленно почувствовал себя Каином –  первым в мире убийцей, которого спросили о том же самом! Однако он допустил смерть соперника без злого умысла.

Неудачный удар в целях самообороны, вот что это было.

– А что я мог с ним сделать? –  переспросил он, выдавливая улыбку. –  Мы были не вместе. Я думал, что он здесь, с вами.

Стоило ему вступить на роковой путь, как ложь сама прыгнула на язык. Теперь ему придется уверенно отыграть свою роль.

– Вот как? –  разочарованно протянула Флора. –  Я не видела его с самого завтрака. Он сказал, что выйдет на часик-другой, пока я почитаю папе газету. Не очень-то любезно с его стороны так долго отсутствовать. Я тянула с обедом до трех, но даже после этого не смогла ничего съесть. И он, должно быть, так ослабел –  столько времени прошло после завтрака! Художники такие рассеянные! А вы выглядите бледным и усталым, доктор Олливант; проходите в гостиную, выпейте хереса с содовой! –  добавила Флора, вспомнив об обязанностях гостеприимной хозяйки.

– Я просто устал –  забрел дальше обычного через холмы по направлению к Тадмору в Пустыне, –  сказал доктор, вспомнив предложение Джареда об алиби.

– И все это время были одни? –  удивленно воскликнула Флора, поскольку не могла понять удовольствия от таких одиноких прогулок.

– Один –  со своими мыслями и образом, который выбрал себе в спутники.

Они вошли в гостиную –  сумеречную обитель с плотно закрытыми жалюзи за исключением одного окна на затененной стороне с видом на далекие скалы Фэрбей через темнеющие пурпурные волны. Флора изловчилась украсить скудно обставленную комнату цветами, этажерками, яркими рабочими корзиночками и безделушками в сугубо девическом стиле. Канарейки тоже были тут в своей большой клетке и время от времени мирно щебетали, будто собирались всерьез задуматься о пении еще до конца лета. Катберт Олливант втайне считал их цыплятами и был убежден, что Флора, которая выбрала их за яркость оперения и эффектную резвость, обманулась по части их вокальных способностей. Сегодня доктор не обращал внимания ни на канареек, ни на очарование прохладного убежища, где Марк Чамни со всем комфортом расположился на своем диване у единственного незанавешенного окна. Он смотрел только на личико Флоры и думал, каким оно станет, если время не принесет никаких вестей о ее возлюбленном, а каким –  если ей сообщат, что он утонул.

Мистер Чамни заговорил с ним, и Олливант отвечал достаточно связно, однако, переспроси его через мгновение, доктор оказался бы в крайнем затруднении, не в силах сказать, о чем шла речь. Никогда еще Флора не была к нему добрее, чем сегодня. Она усадила его в кресло напротив отцовского дивана, налила вина и даже сама ловко открыла бутылку содовой.

– Я научилась делать это для папы на Фицрой-сквер, –  с гордостью пояснила она. –  В пансионе у мисс Мэйдьюк я думала, что открыть бутылку с газировкой так же страшно, как выстрелить из пушки.

Казалось, возвращение доктора ее обрадовало, словно предвещало скорое прибытие Уолтера.

– Видимо, он забрел так же далеко, как и вы, –  заметила она.

– «Он» –  это, разумеется, Уолтер! –  смеясь, воскликнул Марк. –  Эти влюбленные такие забавные! Бедный ребенок каждые пять минут выскакивает из этого окна и обратно, порхает, как испуганная птичка, стоит у садовой калитки, оглядывает дорогу, а затем возвращается с такой грустной мордашкой: «Нет, папа, его не видно». До чего требовательной женой ты станешь, Крошка, и в какого домоседа намерена превратить своего муженька!

– Я не говорю, что мужьям нужно вечно сидеть дома, папа, –  надувшись, ответила Флора. –  Я не настолько невежественна, как ты полагаешь. Но я думала, что помолвленные обычно проводят вместе много времени, просто чтобы посмотреть, что из этого выйдет.

– Что выйдет из помолвки?

– Да, в самом ли деле они нравятся друг другу, потому что джентльмен может сделать даме предложение под влиянием момента. А потом он может обнаружить, что не так уж она ему и дорога, как он думал поначалу. Помолвка дает время на размышление; ведь если они с невестой проводят друг с другом долгие часы, он точно успеет понять, счастлив ли в ее обществе, не скучает ли с ней, не устает ли от нее и может ли она действительно стать для него всем миром –  как и следует быть жене.

– Ты отлично расписала, в чем польза ухаживания, Флора! Когда Уолтер в следующий раз отправится на долгую прогулку, пойдешь с ним и посмотришь, смогут ли твои милые ножки подстроиться под его шаг, чтобы пройти с ним по жизни.

Доктор Олливант взглянул на багровое море и подумал о том, где на самом деле находится этот Уолтер, о котором эти двое говорили так весело…

– Во сколько у нас ужин, Крошка? –  спросил мистер Чамни после того, как Флора еще раз сбегала в сад осмотреть дорогу.

– Как обычно, в семь, папа.

– Ты бы сходил, смыл с себя дорожную пыль, Катберт. Уже седьмой час, а ведь твой туалет всегда такой безупречный.

Доктор очнулся от задумчивости.

– Да, –  сказал он, когда мистер Чамни повторил свои слова, –  иду. Я по уши в пыли. Это все красная земля на утесе.

– Погоди, ты же сказал, что был на холмах…

– Я имел в виду –  на холмах. Почва везде одного цвета –  красная, как кровь.

Он поднялся к себе в комнату, и вид собственного лица в зеркале поразил его.

– Я выгляжу как убийца, –  сказал он своему отражению. –  Уже отмечен печатью зла. Ну же, если я не научусь лучше следить за собой, они прочтут правду по моему лицу.

Обильное умывание холодной родниковой водой помогло смыть метку. Тщательно вычищенный, хорошо сшитый костюм помог стереть клеймо. Ни один убийца не желал бы выглядеть лучше, чем доктор Олливант, когда входил в гостиную, где Флора бессильно ждала своего верного рыцаря, который так и не пришел.

Всегда бледный и задумчивый, под тяжким грузом мыслей он совсем не переменился. Ему казалось, что виноватый взгляд его выдаст, но вина была внутри, и лишь фантазия грешника приписывала ей внешние признаки. Глаз видит то, что знает разум.

Пожалуй, хуже всего в отвратительной тайне было то, что ему приходилось постоянно лгать. Вот и сейчас, увидев настороженный взгляд Флоры, он был вынужден сказать:

– Еще не пришел? Похоже, он задерживается.

– Еще как! Я попросила отложить ужин на четверть часа. Надеюсь, вы не против? Вы, наверное, очень голодны.

– Голоден? Я?

– Ведь вы не обедали.

– Разве? Ну да, конечно. Я забыл.

– Какой это должен быть плохой аппетит, чтобы забыть об обеде!

– Не знаю. Ленч скорее дамская трапеза –  как пятичасовой чай и все эти дополнительные перекусы. Мужчины могли бы вполне здравствовать, если бы их кормили раз в день, как собак и зверей в зоологическом саду. Наша природа легко приспособилась бы к этой системе.

– Какой ужас! Разве можно прожить без трапез? Не то чтобы меня так уж волновала сама еда, но до чего приятно сидеть за столом с симпатичными тебе людьми и неторопливо беседовать, как это принято. Без сомнения, трапеза –  это связующее звено для компании.

– Пожалуй, так и есть, просто я не люблю компании. Иногда мне довольно тяжко высидеть за столом с матерью полтора часа, пока наш старый слуга шаркает туда-сюда с овощными блюдами, смахивает крошки, натирает стаканы, меняет приборы, раскладывает инжир, апельсины и галеты, которые мы никогда не едим, в то время как я мог бы с тем же успехом насытиться бараньей отбивной, проглотив ее за десять минут.

– Боюсь, ты мизантроп, Катберт, –  отозвался Марк с дивана. –  Тебе больше нравится сидеть в своей унылой приемной с какой-нибудь старой заплесневелой книгой в руках, чем наслаждаться лучшим в мире обществом.

– Прости, но есть общество, ради которого я бы отдал все свои книги, разжег бы ими огонь в турецких банях, вычеркнул бы из памяти все знания, которые когда-либо в них почерпнул, и начал бы жизнь заново, невежественный, как ребенок.

– Катберт, ты говоришь как влюбленный! –  смеясь, воскликнул Марк. –  Ладно, малышка, думаю, мы оказали этому молодому человеку достаточно чести. Звони, пусть подают ужин. Видимо, Уолтер встретил знакомых и ужинает с ними.

– Но у него нет знакомых в Девоншире.

– Откуда такая уверенность? Он мог наткнуться на какого-нибудь знакомого бродягу –  брата по кисти.

– Не буду больше заставлять тебя ждать, папа, и вас, доктор Олливант. Но это кажется таким странным, невежливым и жестоким –  не прийти домой и даже не отправить весточку. И раньше такого не было. О, папа, а вдруг что-то случилось?

– Крошка, ну что дурного может случиться с сильным молодым человеком в здравом уме? Не печалься так из-за пары часов разлуки, малышка, а то я пожалею, что приветил этого молодого повесу.

– Дело не в этом, папа. Если бы я только могла быть уверена, что он в безопасности.

– А я хотел бы быть уверенным, что ягненок не перетомится из-за этой глупой задержки. Идем! Катберт, подай Флоре руку.

Они сели ужинать, но над ними сгустилась туча. Рассеянный взгляд Флоры, ее выжидающий вид беспокоили ее собеседников. Марк не мог быть счастлив, пока его дочь так волновалась. Эта первая тучка –  какой бы легкой ни была –  наполнила его тревогой. Что, если его якобы мудрое решение все-таки оказалась глупостью? А вдруг доктор прав и молодой художник на самом деле непостоянен и переменчив? Он обидел невесту своим необъяснимым отсутствием. Он не имел права ее пугать, легкомысленно меняя свои планы.

Они задержались за столом; Флора старательно тянула время в надежде, что Уолтер присоединится к ним до конца ужина, а затем дала особые указания, как сохранить рыбу и жаркое горячими на случай возвращения мистера Лейборна. Только в десятом часу они вернулись в гостиную, где вдали от открытого окна меланхолично горела лампа.

Здесь они почти не разговаривали: Флора примостилась на скамеечке у ног отца, глядя на звездное небо и ожидая первых признаков возвращения жениха; Марк откинулся в кресле, нежно положив одну руку на шелковистые волосы дочери; доктор сидел по ту сторону окна, серьезно всматриваясь в даль. Даже сознание вины не придало суетливости его спокойным глазам.

Каждый раз, когда волны накатывали на берег и возвращались обратно, он думал о холодном теле, которое они баюкали этой ночью. Оно поднималось и опускалось вместе с весело набегающей водой, колыхалось с каждой зыбью –  доктор почти представлял, что слышит звук тяжелого тела, волочащегося по дну океана: скрежет гальки, когда море тащит его за собой, связав длинными скользкими водорослями, холодными и мокрыми, которые уже должны были окутать его, словно саваном.

И все это время Флора всматривалась и прислушивалась, как будто он мог к ней вернуться.

Наступила полночь, а они все еще сидели в терпеливом молчании, а потом еще немного, пока ожидать возвращения мистера Лейборна не стало казаться неразумным.

– Должно быть, его по какой-то непредвиденной причине вызвали в Лондон, –  сказал Марк, который время от времени задремывал, коротая тягостные часы.

– Кто мог послать за ним, папа? У него нет ни единой родной души –  по крайней мере, никого, кто был бы ему дорог.

– Вздор! У всех молодых людей есть закадычные друзья. Какой-нибудь приятель-художник попал в передрягу и обратился к нему, а он поспешил на выручку. Сама знаешь, какой он импульсивный. Эти гении не укладываются в общие рамки. Полагаю, завтра мы получим письмо или телеграмму.

– Дай бог, чтоб так и было! Но я боюсь, что-то случилось –  какое-то несчастье. Вряд ли он мог так жестоко нас покинуть. Доктор Олливант, –  жалобно спросила Флора с искренней мольбой, –  а вы что думаете? Есть ли основания для опасений?

Она умоляюще смотрела на него, словно искала утешения у сильного мужчины. Личико бедняжки выглядело белым и тусклым в слабом отблеске свечи, которую она держала, стоя на пороге в ожидании ободряющих слов. Этот взгляд разрывал сердце Катберта Олливанта. Даже сладкое упование со временем завоевать ее любовь не могло пересилить этой муки: видеть ее такой и знать, какие страдания ей предстоят. Долгие дни затянувшейся надежды, тупая тоска неизвестности или, если море отдаст мертвеца, ужасная правда.

Он не мог ей лгать.

– Увы, милая Флора, жизнь состоит из угроз и печальных неожиданностей. Я… склонен думать, что что-то не так.

Марк Чамни возмущенно обернулся к нему.

– Дурно с твоей стороны говорить такие вещи, Олливант! Моя малышка и так нервничает настолько, что уже довела себя до отчаяния из-за этого бездельника, который, полагаю, где-то развлекается.

Доктор Олливант огорченно пожал плечами.

– Всегда стоит быть готовым к худшему. Я не утверждаю, что что-то случилось. Я лишь допускаю такую возможность.

– Да, как один из тех скверных греческих оракулов, о которых мы читали в школе: они никогда не ошибались, потому что вечно напускали туману. Хватит пугать мою Флору своими мрачными речами!

– Пусть она утешится мыслью, что у нее есть ты, –  мягко сказал доктор. –  Ничего другого я не могу ей предложить.

– И меня это утешает! –  воскликнула Флора. –  О, папа, папочка, как я могу жаловаться на жизнь, пока у меня есть ты?

Она бросилась к отцу в объятия и пролила ему на грудь первые слезы своего нового горя.

– Если он меня бросил, –  сказала она тихим надломленным голосом, –  я смогу это вынести.

– Бросил тебя, моя красавица? Ты не из тех возлюбленных, от кого мужчина надумал бы сбежать! –  утешительно воскликнул отец.

Доктор Олливант стоял в тени и наблюдал ее горе. Трудно было его выносить, помня о единственном смертельном ударе, в который он вложил всю силу своего мужества.