Все исключительное в жизни

Не знает правил и преград,

Подвластно лишь своим законам –

Земной их не измерить мерой,

Барьером смертным не сдержать.

Чтение Шелли закончилось так, как мог бы предсказать любой разумный человек, знакомый с обстоятельствами. Не успев углубиться в туманный лабиринт «Эпипсихидиона», Уолтер отложил книгу, взял послушную руку Флоры в свою и попросил стать его женой. Все это было сделано легко и непринужденно. Молодой человек обошелся без высокопарных слов и был не столь красноречив, как той лунной ночью на кингстонской дороге, где мистический свет и призрачный шепот сосен стали естественными спутниками и движущими силами поэтического выражения чувств. Он лишь сказал Флоре без прикрас, что милее девушки не знал и что ее отец полностью одобряет его ухаживания.

– И не просто одобряет, дорогая, –  сказал он, –  ваш отец желает этого всем сердцем.

– Но вы уверены, что этого хотите вы, Уолтер? –  серьезно спросила Флора. –  Просто папа вбил себе в голову эту романтическую идею: мы должны пожениться, потому что вы племянник мистера Фергюсона. Не идите на поводу у его прихоти. Прислушайтесь к своему сердцу, и если оно промолчит, давайте останемся братом и сестрой до конца наших дней.

– Мое сердце говорит уже давно, причем без устали! –  заявил Уолтер, очень искренний в эту минуту. Сейчас он полностью верил, что никогда не любил никого, кроме Флоры, что мимолетное восхищение другой было не более чем поклонением художника незаурядной красоте.

– Флора, –  взмолился влюбленный, –  вы же не откажете мне, когда все так ждут вашего согласия? Я ведь нравлюсь вам хоть немного?

До сих пор глаза Флоры были скрыты в тени маленькой шляпки с перьями, но, услышав этот вопрос, она подняла голову и взглянула на того, кто его задал, –  застенчиво, но с невыразимой любовью в ясных правдивых глазах.

– Да, я знал, что ты меня любишь! –  сказал Уолтер, обнимая ее с видом собственника, присущим удачливому жениху, и целуя свежие молодые губы неспешным законным поцелуем, так непохожим на тот, что был сорван украдкой на темной алее в Темс-Диттоне.

– И теперь, дорогая, ничто не мешает нам пожениться так скоро, как только захочет твой папа. Мы могли бы провести медовый месяц на берегах Средиземного моря или на Ионических островах и взять с собой мистера Чамни. Вряд ли такая легкая поездка ему повредит, зато избавит его от туманов и восточных ветров осенней Англии.

Флора, которая не слишком заботилась о своих нарядах, не стала возражать под тем предлогом, что ей нужно собрать приданое, как сделали бы большинство современных богатых дочерей. Так что юная парочка тут же начала строить планы на будущее, усевшись рядышком на травянистом берегу, скрытом под редкими лаврами на темной глине, с видом на синее море, раскинувшееся перед ними.

* * *

Доктор Олливант переносил факт своего поражения с внешним спокойствием, вполне ожидаемым от его сильной натуры. Он видел Флору с возлюбленным, зная, что они будут вместе все грядущие годы, и ничем не выказывал своих страданий. Он обращался с Уолтером сердечнее, чем когда-либо, будто изо всех сил старался ему понравиться. С Флорой он вел себя вежливо и по-отечески нежно. Видя его таким, она с трудом могла поверить, что это тот же самый человек, который с такой страстной силой признался ей в любви на тадморском кладбище. Доктор Олливант того незабвенного часа растаял, как призрачное видение. Она была признательна ему за доброту и выказывала свою благодарность множеством маленьких знаков внимания, однако старалась не оставаться с ним наедине даже на несколько минут, чтобы он снова не распалился. Он больше не был твердыней, в которой она чувствовала защитный оплот, а стал Везувием, готовым взорваться в любую минуту.

Однако, как бы стоически он ни держался, доктор не считал нужным практиковать выдержку дольше, чем требуется для того, чтобы уйти достойно. Он чувствовал, что ему пора обратно в свой похожий на склеп кабинет на Уимпол-стрит: запереться среди книг, питаясь сухарями науки, или же в сумрачную столовую, наполненную артефактами из Лонг-Саттона, что так красноречиво напоминают о его безрадостном детстве –  от портрета отца за столом со стетоскопом и хирургическим чемоданчиком на фоне малиновой ширмы до окованного медью саркофага, где его бережливая мать хранит графины.

Он объявил о своем отъезде на второй день после помолвки, к большому огорчению Марка.

– Ну что ты за непоседа, Катберт! –  воскликнул он. –  Я думал, ты собираешься задержаться подольше!

– Дорогой Чамни, ты забываешь, что для пациента главная цель –  это исцеление (можно подумать, между этими словами есть связь –  все равно как утверждать, что деревня –  это место, где много деревьев). Не хочу выйти из моды еще до конца сезона, надолго закрыв свой кабинет. В остальном, –  добавил он почти весело, –  готов взять на себя любые заботы по устройству дел мисс Чамни, которые ты мне доверишь.

– «Мисс Чамни»?

– Ладно, Флоры, –  сказал доктор, всеми силами стараясь себя не выдать. Трудно было произносить ее имя без нежной интонации в голосе. –  А когда назначишь день свадьбы, не сомневайся в моем присутствии.

– Спасибо, дружище! Но сейчас мне все-таки жаль с тобой расставаться. Чем ближе к цели, тем больше держишься за тех, кто рядом. Полагаю, моя малышка выйдет замуж в Лондоне –  возможно, в церкви Сент-Панкрас: большой мрачный храм для тихой маленькой свадьбы, ну да ладно, сгодится. Она, наверное, захочет купить платья и всякие штуки, которые называются приданым. Забавно, что женщина перед замужеством считает нужным запастись целой кучей одежды –  со стог сена, не меньше, –  как будто уверена, что муж не будет на нее тратиться.

– Этот обычай удобен, если в первый год брака приходят оценщики описывать имущество, –  спокойно сказал доктор. –  Есть на что наложить арест и придать солидность отчету об активах мужа.

Следующий день был последним перед отъездом Катберта Олливанта из Бранскомба и не предвещал ничего занимательного, поскольку мистера Чамни снова настиг упадок сил, что теперь стало для него слишком привычным, и Флора провела утро с отцом: читала ему или наблюдала, как он забывается коротким беспокойным сном.

Так что гостям пришлось развлекаться самостоятельно. Погода стояла божественная, как это бывает в середине лета: высокое безоблачное небо и самый ароматный западный ветер, какой только развевал локоны морских нимф. Доктор и мистер Лейборн неторопливо побрели вперед и по молчаливой договоренности избегать друг друга разошлись в разные стороны.

Художник спустился на пляж, чтобы закончить пейзажик для мистера Чамни. Доктор пересек деревню, сделал большой крюк в глубь острова и вернулся к побережью узкими полевыми тропами, и те снова привели его в заросли, которые так полюбились ему пару дней назад.

К тому времени, когда он дошел до вершины темно-красных скал, был уже третий час дня. Во время этой одинокой прогулки он много размышлял, спорил со своим слабым сердцем и полагал, что в какой-то мере вышел победителем в душевной борьбе. Теперь, когда все было условлено, сражаться с собой стало легче: все возможности утрачены навсегда. Он заставил себя думать о замужестве Флоры как об очень скором событии, представлял их дальнейшие отношения. Он –  серьезный друг и советчик, хранитель ее материального благополучия, крестный ее первенца. Он не мог представить это неизбежное будущее без боли, но говорил себе, что так должно быть и что он недостоин зваться мужчиной, если не встретит это вероятное развитие событий с честью.

«Подумать только: я, писавший о заболеваниях сердца, вынужден страдать от сердечной боли –  безнадежной любви к девятнадцатилетней девушке!»

На вершине утеса стояла неровная изгородь, разделявшая два поля: с одной стороны –  пашня под паром, с другой –  полоска мохнатого овса. Доктор, который отшагал уже миль семь-восемь, утомился и прилег отдохнуть на пологом склоне, укрывшись под этой изгородью. Вскоре он уплыл в легкую полуденную дрему, в которой спящему приятно различать жужжание летних насекомых, трепет листьев, глубокий ропот моря. Он слышит гармонию Вселенной и представляет себя младенцем на руках у матери-природы, убаюканный ее нежной колыбельной.

Однако в скором времени его разбудил звук, более резкий, чем серебристо-чистая нота жаворонка в голубом своде, –  хорошо знакомый доктору голос, сердито воскликнувший:

– Это ложь!

– Вот как? –  еще резче спросил другой голос, звучавший довольно грубо и хрипло, как будто от переизбытка табака и крепкого алкоголя. –  И где она тогда? Что вы с ней сделали? Что вы сделали с моей дочерью?

Побледнев, Катберт Олливант тут же вскочил на ноги и посмотрел, откуда доносятся голоса. Вдоль края утеса, чуть впереди него, шагали двое мужчин. Должно быть, они миновали его, когда он спал под изгородью. Одним из них был Уолтер Лейборн, другой выглядел не то цыганом, не то моряком –  небрежно одетый, с развязной походкой. Больше доктор Олливант ничего не успел заметить, пока тот шел мимо.

Он последовал за ним в пределах слышимости, не сомневаясь в своем праве выведать, что незнакомец собирался сказать Уолтеру Лейборну. Он разобрал достаточно, чтобы оправдать желание узнать остальное.

– Тебе не о чем тревожиться, –  холодно сказал Уолтер. –  К чему беспокоиться о дочери, для которой ты был таким снисходительным отцом, таким преданным защитником. Она в безопасности.

– Да уж, я в этом не сомневаюсь! –  ответил второй с резким смехом. –  В целости и сохранности!

– Где бы она ни была, я не признаю за тобой права расспрашивать меня или следить за ней. Когда выгнал ее из дому той ночью, ты лишился всех прав на ее любовь, долг или послушание!

– Я бы никогда не выгнал ее, если бы у меня не было на то веской причины. И не думайте, что этот поступок не навредил моей репутации как отца. До вашего появления не было на Войси-стрит девушки лучше, чем наша Лу –  прилежная, трудолюбивая, ласковая дочь и благовоспитанная девушка. Но стоило ей встретить вас, и она погибла: слонялась с книгой в руках каждую свободную минуту, засиживалась допоздна и жгла свечи, раздражая старушку. Многие на Войси-стрит заметили перемену, и кое-кто по дружбе пытался откровенно поговорить со мной на эту тему. «Ты что, слепой, Джаред? –  говорили мне. –  Не видишь, что происходит?» Но даже когда они открыто заявляли, что думают о вас и Лу, это меня не пугало. «Я знаю, что он благородный человек и настоящий джентльмен, –  отвечал я. –  Если он оказывает нашей Лу знаки внимания, какие пристало только влюбленному, у него честные намерения, и он сделает из нее леди. Мне незачем его опасаться. Он абсолютно надежен». Вот что я говорил, мистер Лейборн. Ну же, не выставляйте меня лжецом. Я проделал весь этот путь из Лондона, чтобы задать вам простой вопрос. Вы сделаете из моей дочери честную женщину? Женитесь на ней?

Уолтер заговорил так тихо, что доктор, который был недостаточно близко, ничего не расслышал. Но незнакомец в ответ на речь, которая казалась долгой и взвешенной, разразился проклятиями.

– Мерзавец и распутник! –  вскричал он, угрожающе размахивая сжатым кулаком. –  Я этого так не оставлю! Ты повернул все по-своему, но Джаред Гернер еще не сказал последнего слова!

Какое-то мгновение он выглядел так, будто намеревался пустить в дело кулаки, но затем резко развернулся и побежал вдоль утеса и вниз по склону, к песчаным холмам и мелкому кустарнику у моря. Уолтер продолжал стоять как скала, готовый к худшему, а проводив взглядом исчезающую фигуру, медленно обернулся, столкнулся с Катбертом.

– Осваиваете профессию шпиона в дополнение к более традиционным занятиям, доктор Олливант? –  спросил он, удивленно дернувшись.

– Рад сообщить, что слышал каждое слово вашего спутника с тех пор, как вы прошли мимо изгороди, –  ответил доктор.

– Примите поздравления, что так много узнали о моих делах.

– Я узнал о вас именно то, что нужно: достаточно, чтобы приложить все усилия и предотвратить ваш брак с Флорой Чамни.

– Что, надумали вмешаться, да? Мало вам того, что вы завладели состоянием молодой леди, вы хотите заполучить и саму леди? Думаете, я не понял ваших намерений с самого начала? И теперь вы решили воспользоваться невнятным обвинением бесчестного негодяя, чтобы настроить против меня мистера Чамни? Ловкая игра, доктор Олливант.

– Повторю вслед за тем человеком: вы мерзавец и распутник! –  воскликнул доктор, вне себя от гнева. Он не осознавал, что в его ярости было больше личной неприязни, чем праведного негодования в адрес закоренелого и гнусного грешника. –  С самого начала я знал, что вы недостойны мисс Чамни! Непостоянный, переменчивый, то горячий, то холодный! Но пока я не знал ничего конкретного, держал язык за зубами. Думаете, я промолчу теперь, когда услышал, что вы разнообразили ухаживания за мисс Чамни обольщением жертвы поскромнее? Ни один лжец и соблазнитель не женится на дочери Марка Чамни, если только в моих силах будет его обличить!

Ругань мистера Гернера Уолтер выслушал с полным безразличием, но упреки доктора Олливанта больно его задели. Последнее оскорбление оказалось апогеем всех обид. С самого начала доктор был его тайным врагом: недооценивал его таланты, отрицал гениальность, был молчаливым и скрытным соперником в борьбе за любовь Флоры. Слово «лжец» переполнило чашу терпения. Уолтер поднял свою легкую трость и обрушил в дюйме от лица доктора. И тут вся скрытая ревность и ненависть Катберта Олливанта, тот подавленный огонь, что так долго пожирал его грудь, вырвались на свободу. Доктор вцепился в противника мертвой хваткой.

– Скажу еще раз! –  воскликнул он. –  Лжец, соблазнитель, шарлатан! Вы никогда не будете мужем Флоры!

Слова давались ему с трудом, дыхание сбилось в пылу драки. Доктор боролся, художник не стеснялся пускать в ход кулаки. Уолтер начал одерживать верх, но тут доктор, почувствовав, что уступает, призвал на помощь науку и нанес противнику удар в висок, от которого Уолтер беспомощно отлетел назад, потеряв сознание, и покатился по выжженной солнцем скользкой траве, окаймлявшей утес, потом дальше, пока, испуганно вскрикнув, доктор не увидел, как тот падает с обрыва. Катберт Олливант стоял на утесе один, уставившись в пространство, содрогаясь от ужаса. Мог ли он спасти эту жизнь, протянув руку? Неужели он, человек с железными нервами, потерпел неудачу в этот жуткий момент, утратив хладнокровие?

Он подошел к краю и глянул вниз. Красная грубая порода была разбита и обломана, и большая ее часть упала вместе с человеком. Он лежал у подножия скалы, наполовину зарытый в эту рыхлую красную глину, едва различимый с той высоты, откуда за ним наблюдал доктор Олливант.

«Умер, конечно же», –  с внезапной болью подумал доктор и поспешил вниз по склону утеса, в сторону от распростертой фигуры, но это была единственная дорога к пляжу –  единственный способ добраться до места, где лежал Уолтер. На полпути он встретил незнакомца –  тот бежал ему навстречу.

– Как это случилось? –  спросил тот.

– Он мертв? –  вскричал доктор.

– Мертвее Навуходоносора. Как он упал? Это вы его сбросили? –  самым дружелюбным тоном поинтересовался Джаред, как будто сбросить молодого человека со скалы было лишь досадной ошибкой, которая свойственна и лучшим из людей.

– У нас завязалась драка, это он напал на меня, а не я на него. Я оборонялся как мог, но не бил его. Однако он был в ярости и мог причинить мне серьезный вред, и когда понял это, я оглушил его ударом в висок. Он покатился назад; трава оказалась скользкая…

– Да, –  холодно перебил Джаред. –  разумнее всего будет придерживаться именно этой истории.

– О чем это вы, приятель? Я рассказал вам только правду.

– С чего бы мне сомневаться в ваших словах? –  примирительно ответил Джаред. –  Однако коронеры и присяжные такие скептики! Начнут копаться в деталях, так что могут и не поверить вашему рассказу. Назовут это дельце причинением смерти по неосторожности, а если окажутся тупоголовыми деревенскими лавочниками –  предумышленным убийством.

– Пусть называют как хотят. Я расскажу им то же, что и вам. Посторонитесь, пожалуйста: хочу взглянуть, можно ли что-нибудь сделать для молодого человека.

– Сделать-то можно: гроб, да еще провести расследование его смерти. Вот, пожалуй, и все, если только вы не хотите раскошелиться на его могильный памятник.

– Откуда вам знать, что он умер? –  нерешительно спросил доктор.

Странные и непростые вопросы начали вертеться у него в голове. Не хотелось бы оказаться на скамье подсудимых за убийство молодого человека, где его честное изложение фактов с презрением отвергнут как полную небылицу. Но хуже суда присяжных или уголовного наказания будет ненависть Флоры, если она поверит, что он виновен в гибели ее возлюбленного и крахе ее счастливой молодой жизни.

– Откуда мне знать, что он умер? –  презрительно повторил Джаред. –  Сужу по всем признакам: взгляд остекленел, сердце не бьется, губы посинели. Как думаете, был у него шанс выжить –  хоть один из миллиона, –  упав с той скалы? Ну же, сэр, послушайте моего совета: я бывалый человек, повидал этот мир, и он меня не щадил; уж мне ли не знать, с какой готовностью он обрушивается на того, кто единожды оступился! Прислушайтесь ко мне: помалкивайте об этой истории. Здесь крайне пустынно, вряд ли кто-то пройдет по пляжу до прилива, а уже через четверть часа вода уже, судя по всему, подойдет к утесу. Стоит начаться приливу, и вы будете в безопасности. Тело может принести другой прилив или море выбросит его на берег, однако вас с ним ничего не будет связывать.

– Меня и так с ним ничего не связывает, –  задумчиво произнес доктор, который явно был впечатлен предложением Джареда, –  кроме необходимости поступить по-людски.

– Но против вас найдется куча улик, если отправитесь туда и приметесь копошиться, пытаясь вернуть мертвеца к жизни.

– Что вам за дело до моей безопасности? –  спросил доктор Олливант. –  Мы с вами даже не знакомы.

– Из чистой гуманности; хотя, если вы считаете этот мотив недостаточным для бывалого человека, так уж и быть, признаюсь: я с радостью окажу услугу джентльмену, который сможет быть полезен мне в ответ. Я одинокий бродяга и не остановлюсь ни перед чем, чтобы удружить тому, кто готов отблагодарить меня за доброту.

– А если я откажусь от вашего вмешательства, поскольку не вижу в вашей помощи необходимости?

– В таком случае я изложу свою версию смерти этого молодого человека, и она может оказаться не так благоприятна для доказательства вашей невиновности, как ваша.

– То есть вы готовы солгать под присягой, чтобы меня повесили?

– Ни в коем случае. От меня потребуется только описать то, что я сейчас видел и слышал с пляжа: как сверху раздались гневные крики; как вы заявили, что мистер Лейборн не женится на мисс Чамни, пока вы в силах этому помешать. Уж в этом я точно присягну. Затем послышались частые шаги на вершине утеса, словно звуки борьбы, причем один из соперников дрался отчаянно, а потом я увидел, как Уолтера Лейборна сбросили с самого края. Он упал почти у моих ног, мертвый. Никакие перекрестные допросы всех юристов с Олд-Бейли[88] в суде не заставили бы меня изменить ни слова из моего заявления.

Несомненно, порочащее заявление для доктора Олливанта и трудно опровергаемое, хоть в нем и была такая доля правды!

– Ну же, –  сказал Джаред, снова приняв дружелюбный вид, как будто их с доктором связывали лет двадцать приятельских отношений, –  отнеситесь к этому делу как бывалый человек. Он неудачно поскользнулся, и вы об этом очень сожалеете, но нет смысла плакать над пролитым молоком. Еще десять минут, и вода поднимется; не пройдет и часа, как беднягу тихо-мирно унесет в море. Отправляйтесь домой к друзьям, доктор Олливант, и чем быстрее, тем лучше, чтобы у вас было алиби, если мистера Лейборна кто-нибудь увидит под утесом.

– Откуда вам известно мое имя? –  подозрительно спросил доктор.

– Слышал его много раз. Я был другом молодого Лейборна, пока он не обманул мою дочь, так что все знаю о вас и молодой леди с Фицрой-сквер. Последние два дня я сидел в деревне Бранскомб, дожидаясь возможности спокойно потолковать с юным джентльменом, и видел вас всех вместе. Идемте, нельзя терять времени. Мне нужно вернуться, понаблюдать за пляжем. А вы отправитесь домой, правда?

– Да, по всей видимости, это лучшее, что я могу сделать, поскольку ему уже не помочь, –  ответил доктор, указывая на пляж. –  Вы можете как-нибудь зайти ко мне на Уимпол-стрит и потребовать плату за свое молчание.

Джаред побежал обратно так быстро, как только мог. Доктор задумчиво взглянул в сторону моря. Прилив наступал, но не так стремительно, как утверждал Джаред; пройдет не меньше часа, прежде чем место, где среди раскрошенного грунта распростерлась фигура, скроется под толщей воды.

Доктор посмотрел на часы –  еще и четырех не было. Боже, как мало времени прошло с тех пор, как он прилег отдохнуть под изгородью, и как один час изменил всю его жизнь!

Больше не было на этом свете человека по имени Уолтер Лейборн.

Теперь только будущее сможет ответить на вопрос, который он так часто задавал себе, задавал Флоре: был бы он способен завоевать ее любовь, если бы не этот соперник? Смерть расчистила ему путь. Теперь предстояло воспользоваться этим шансом.

Он шел домой под грузом тяжкого бремени, но в то же время с виноватой радостью при мысли, что брак, которого он так боялся, теперь не состоится, что его никогда не попросят благословить жену Уолтера Лейборна.

Он любил слишком сильно, чтобы быть милосердным или даже справедливым. В глубине души он был рад роковой случайности, которая положила конец краткой помолвке художника.

«Он сам виноват, –  думал Олливант. –  А что мне оставалось: поддаться грубой силе разоблаченного негодяя и позволить свалить себя, как быка? Он знал, что виновен, и тем больнее ранили его мои упреки. Хвала господу, я подслушал этот разговор и узнал о его подлости до того, как спасать Флору оказалось бы слишком поздно! Хвала господу даже за его ужасную смерть, если только она уберегла ее от союза с распутником!»

В том, что случилось, Катберту Олливанту виделась рука Провидения. Едва ли Флора излечилась бы от влюбленности чем-то меньшим, чем смерть Уолтера Лейборна. Даже самые веские доказательства не убедили бы девушку в его недостойном поведении. Для нее он навсегда останется блестящим воплощением первой девичьей любовной идиллии –  так же не способным на дурной поступок, как холодное совершенство мрамора, статуя, не может спуститься со своего пьедестала.

Но его больше нет! Она может отдать ему свои слезы, свое горе, увековечить в храме своей памяти, но уже не отдаст самое себя. Мысль об этом несла безграничное утешение. Зародилась новая надежда –  могучая, не та слабенькая, из прошлого. Доктор Олливант забыл, что о безвременно утраченной любви женщина горюет намного дольше, чем о той, которую обрела и износила до дыр, как одежду, когда истертый шелк обнажает более грубую нить основы.