И будьте счастливы, меня из памяти сотрите,

Как херувим не помнит о левите,

Что стал свидетелем, как он взмывает в небеса.

Эмоции того дня на тадморском кладбище оказались для мисс Чамни несколько чрезмерными, и следующим утром она не выходила из своей комнаты из-за сильной головной боли. К тому же она не хотела встречаться с доктором. Былая легкость их общения осталась в прошлом. Она боялась любого намека на ту безнадежную страсть, которая придала ему новый образ в ее сознании. Теперь это уже не надежный взрослый друг, названный дядюшка. Отныне любое общение с ним будет сопровождаться страхом.

Джентльмены провели утро после пикника, неприятно отмеченное отсутствием Флоры, довольно нескладно. Мистер Чамни лежал на диване у открытого окна, читая вчерашние газеты. Доктор отправился на бесцельную прогулку по утесу, намереваясь вернуться в полдень и засесть за письма в маленькой комнате позади гостиной, которую отдали в его распоряжение. Уолтер спустился на пляж, чтобы часок-другой порисовать и покурить, никуда не торопясь, как истинный курортник.

Доктор ушел довольно далеко, следуя неровной линии берега, через кукурузное поле и заброшенную пашню, пастбище и общинный выгон. Он остановился в самом глухом и пустынном уголке, на вершине утеса, склон которого, не то чтобы обрывистый, был все же достаточно отвесным, чтобы одинокий путник вздрогнул и отшатнулся от края.

Отсюда начинался крутой спуск с утеса. За ним берег был низким и ровным, изрезанная песчаная полоса, заросшая вереском, простиралась до самого края моря. По ту сторону этой пустоши мерцали белые стены станции береговой охраны. Доктор Олливант задержался на самом верху, мечтательно глядя на широкую спокойную синеву летнего моря и думая, не совершил ли он в итоге ошибку.

«Я ограничил себя слишком узким кругом общения, –  думал он. –  Привыкнув отказывать себе во многом из того, что люди считают необходимым украшением бытия, теперь расплачиваюсь за свою неполноценность. В тридцать семь лет я стал рабом девчонки, нахожу покой только в ее обществе, но даже с ней не знаю успокоения. Горький конец большим надеждам, бесплодная награда за юность, полную труда и терпения».

Тяжко было осознавать, что он, кто так мало просил у Провидения, но так много трудился, чтобы вознаградить себя самостоятельно, оказался лишен этого единственного блага. Ему оставалось только вздыхать по любви милой девушки, не наделенной выдающейся красотой или умом, но бывшей для него самым прекрасным и дорогим существом во Вселенной.

Судьба отняла у него ту, кого он безгранично любил, и вручила ее человеку, чьи чувства к ней (если она вообще хоть что-то для него значила) были не более чем мимолетной прихотью, отбрасываемой при первом же искушении. Доктор наблюдал за Уолтером Лейборном и, ничего не зная о его жизни, достаточно хорошо изучил его самого и был уверен, что художник не испытывал к Флоре всепоглощающей страсти.

«Однако, к несчастью, она в него влюблена, –  размышлял доктор Олливант. –  Я знал, что так будет, когда впервые увидел их вместе».

Он медленно побрел домой. В Бранскомбе он забывал о времени. У него в кармане лежал томик современной медицины, новые веяния в Германии, но сегодня ему не хотелось читать. Впервые в жизни он был сам себе хозяин и вкусил все удовольствия праздности, насколько они вообще могли быть доступны тому, кто разгуливает под грузом тяжких дум.

Лондонская почта отбывала не раньше шести, так что доктор мог не слишком ускорять шаг времени на письма оставалось достаточно. Он открыл калитку «Кедров» в третьем часу дня и прошел по траве к раскрытому окну своего маленького святилища, размышляя, вышла ли уже Флора из комнаты и не лишил ли он себя радости увидеть ее за обедом. Полуденная трапеза к этому времени скорее всего уже закончилась.

Он остановился на пороге окна, через которое обычно входил в дом, внезапно замерев, когда голос Марка Чамни произнес одну короткую фразу. Дверь между комнатами была приоткрыта, а Марк говорил так громко, что было слышно каждое слово.

– Если бы я не думал, что ты любишь мою малышку, то не заводил бы об этом речи.

– Как можно ее не любить? –  ответил мистер Лейборн с едва заметным смущением в голосе. –  Просто невозможно жить рядом с ней, видеть ее милую натуру и не восхищаться ею, не любить как…

Он намеревался сказать «как сестру», но нетерпеливый отец его перебил:

– Как любишь ты! –  воскликнул он. –  Я был в этом уверен! Видел это в тысяче знаков и добрых примет! Я так и сказал Флоре!

– Сказали ей? –  переспросил собеседник. –  И она…

– Пришла в восторг! Друг мой, она тебя обожает! Даже не сомневайся на ее счет. Она, похоже, влюбилась в тебя еще до того, как ты впервые переступил порог нашего дома. Помню, как просияла моя зайка, когда я рассказал ей о нашей встрече у Маравиллы: поднялась на цыпочки меня поцеловать, будто я сделал что-то на диво толковое, а потом настояла взять кеб и отправиться в Ковент-Гарден за фруктами и цветами для украшения стола. Ты счастливчик, Уолтер! Такая жена, как Флора –  юная чистая душа, наивная, как малое дитя, непосредственная, бескорыстная, доверчивая, –  достается хорошо если одному из сотни. Хоть и негоже хвалить собственную дочь, но ты прав: как можно жить рядом с ней, видеть изо дня в день ее бесхитростную прелесть и не боготворить ее? Ладно, я умолкаю. Она такая, какой ее создали Небеса: неискушенная и не испорченная миром. Я сердечно благодарю Бога за то, что он свел нас всех вместе, ибо единственный, кого я хотел бы видеть зятем, кому желал бы оставить свое с трудом добытое состояние, –  это племянник Джека Фергюсона.

– Дражайший мистер Чамни, –  запинаясь, пробормотал художник, –  я не знаю, как в полной мере отблагодарить вас за внимание и доверие!

– Будь верен моей девочке, когда эти глаза больше не смогут видеть твою любовь, –  ответил Марк после паузы, во время которой мужчины раскрыли друг другу сердечные объятия, –  будь добр к ней и предан ей, когда меня не станет. Один бог знает, как скоро наступит этот день. Я получил много напоминаний о том, что мое время на исходе, иначе вряд ли стал бы говорить так, как сегодня. Надеюсь, ты не считаешь, что я принижаю свою малышку, высказываясь так прямо. Не будь я уверен в твоих чувствах, держал бы рот на замке. Но я хочу точно знать, что будущее моей доченьки счастливо устроено, прежде чем обрету вечный покой. Я ведь могу доверять тебе, Уолтер? Если я ошибся, если в твоей душе есть тень сомнения или колебания, скажи об этом. Я вытерплю разочарование, а моя малышка сделана из такой прочной стали, что ее сердце не будет разбито от того, что ее первая мечта о любви оказалась лишь мечтой.

– Никаких сомнений и колебаний! Если и была когда-то нерешительность, то от нее не осталось и следа! –  воскликнул Уолтер с пылом, который показался искренним даже бледному, затаившему дыхание слушателю у приоткрытой двери. –  От всей души благодарю вас за доверие, и я не пощажу себя, если окажусь хоть в чем-то его недостойным! Дай вам бог прожить достаточно долго и убедиться, что вы не ошиблись, доверив мне вашу милую дочь!

Все было решено. Доктор Олливант глубоко вздохнул, прощаясь с надеждой, и толкнул дверь в столовую, где мистер Чамни и мистер Лейборн все еще сидели друг напротив друга за обеденным столом.

– Боюсь, что котлеты остыли, Олливант, –  весело обратился к нему Марк, –  но мы добудем тебе свежую порцию! Позвони им, Уолтер, сделай милость! А ты, дорогой доктор, можешь поздравить меня с тем, что я уладил вопрос, который принимал так близко к сердцу и не раз обсуждал с тобой!

– Можешь ничего не объяснять, –  ответил Катберт. –  Я вошел в кабинет через окно пару минут назад и услышал конец вашего разговора –  достаточно, чтобы уяснить положение дел.

Этим признанием доктор Олливант попытался сгладить свой недавний грех.

– Что? Ты нас подслушал? –  пораженно воскликнул Марк.

– Да, ибо не хотел прерывать прелестную речь мистера Лейборна на середине, так что подождал за дверью, пока он не закончит. Поздравляю вас, юный джентльмен; верю, что вы сможете сдержать обещания, которые так бойко дали.

– Я в себя верю, –  надменно ответил Уолтер, –  какого бы низкого мнения вы ни были о моих заслугах. И, если честно, не понимаю, какое вам дело, кого мистер Чамни выбрал себе в зятья. Если только вы не претендовали на эту позицию сами, –  добавил он с уничтожающей усмешкой.

– Все может быть, –  холодно ответил доктор. –  Но у меня есть более веские основания для беспокойства о счастье мисс Чамни, поскольку до сегодняшнего дня я считал себя ее будущим опекуном.

– Все верно! –  с жаром воскликнул Марк. –  Не думай, что брак Флоры изменит мою волю в этом вопросе. Я не собираюсь вручить этой неопытной парочке полный контроль над их состояниями. Деньги Флоры будут заморожены так надежно, как только под силу юристам, и, если Уолтер пустит на ветер сбережения Джона Фергюсона, мои собственные дадут им с женой доход, который они не смогут растратить по глупости. Ты будешь попечителем брачного договора. Ты же не возражаешь против доктора Олливанта в этом качестве, Уолтер?

– Ни в малейшей степени, хотя и сожалею, что мне не удалось снискать его хорошего мнения.

– Мое мнение может со временем измениться, –  холодно ответил доктор Олливант.

Он сел за стол, выпил стакан бордо и принялся благосклонно слушать мистера Чамни, излагавшего ему свои планы на будущее; Уолтер курил на веранде и лишь изредка вставлял слово.

Мальчишка, восторженно разглядывающий свои первые часы, первое ружье или первого пони, не мог бы быть радостнее Марка, который обеспечил дочери счастливое будущее. У него не было ни тени сомнения в разумности своего плана. Теперь все прояснилось. Как ни тяжело будет расстаться с Флорой, знать, что она устроена, –  это все равно что оставить смерть в дураках.

– Они могут обосноваться на Фицрой-сквер, –  сказал он. –  Уолтеру понадобится только перенести свою мастерскую из номера одиннадцать в номер девять. Я сделаю для них дом светлым и красивым. Правильно ты когда-то сказал, Катберт: для Флоры наше логово слишком мрачное. Я переоборудую главные комнаты, а заднюю гостиную и спальню над ней оставлю за собой. Ты же не поскупишься для меня на такие хоромы в этом огромном доме, а, Лейборн?

– Я был бы несчастен, если бы вы решили поселиться в другом месте, –  сказал Уолтер с веранды.

– Сказано от души! Я бы страдал, если бы ты разлучил меня с Флорой. Но я не собираюсь быть назойливым старым тестем. Я залягу в своей берлоге, а ты со временем свозишь Флору в Италию, покажешь ей все чудеса Старого Света. Когда-то я обещал доставить себе такое удовольствие. Решил, что мы с Крошкой объедем всю Европу и, возможно, отправимся из Неаполя в Африку, взглянуть на мавров, но судьба распорядилась иначе. Мне остается только тихо лежать на диване, курить сигару и следовать за вами во сне.

Веселые интонации лишь усиливали проникновенность его смирения. Слушатели были тронуты.

– Мы не будем спешить вас покинуть, сэр, даже ради удовольствия осмотреть Рим, –  сказал Уолтер.

«Мы». Как легко он произнес это местоимение, насколько решенным казалось все дело! Доктор, презиравший ветреность молодого человека, удивлялся переменам, произошедшим за час во взгляде, тоне, манерах. Сегодня Уолтер Лейборн казался твердым как скала.

Тут вошла Флора –  белая, как ее муслиновое платье. Задумчивость девушки поразила доктора в самое сердце. Вчерашнее безумное признание потрясло ее, взволновало до глубины души. Она всю ночь пролежала без сна, думая о нем, размышляя, мучимая его последним отчаянным взглядом, мрачной тьмой в глазах перед тем, как он отвернулся от нее на кладбище. Позже он был вполне кроток и тих, но всю долгую бессонную ночь она не могла представить себе его лица без того жуткого взгляда, неподвижной и угрюмой агонии души, лишенной надежды.

Была ли это настоящая, лучшая и благороднейшая любовь, какую только можно предложить женщине? Если это так, думала она со вздохом, то Уолтер Лейборн не любил ее по-настоящему. Оглядываясь на последние несколько месяцев в новом свете этого откровения, Флора осознала, что доктор Олливант всегда любил ее больше или по крайней мере глубже, чем его яркий молодой соперник. Уолтер был довольно мил и приятен, как мотылек, но преданность Катберта Олливанта не знала предела. Какие скучные вечера и монотонные дни он терпел ради нее без признака усталости, пока она была рядом! Каким ласковым был к ее невежеству, каким терпеливым учителем и бескорыстным другом!

Она вздохнула с жалостливой нежностью, вспомнив его доброту, и пожелала, чтобы никакого Уолтера не существовало вовсе, а она могла бы вознаградить эту преданную любовь.

«Я бы не возражала против его преклонного возраста, –  думала она. –  Я бы стала ему сразу и женой, и дочерью, и сочла бы жизнь в почтении и послушании слишком малой платой за его доброту к папе и ко мне».

Но мистер Лейборн, к несчастью, существовал и, более того, занимал целую половину маленького мирка Флоры.

Ее бледный вид этим утром взволновал душу Катберта Олливанта. Вид этот говорил о бессоннице и мыслях о нем. Увы, она не знала, что ее судьба уже была решена без нее. Очень скоро эта бледность сменится застенчивым румянцем, а печальные глаза озарятся счастливой улыбкой. Очень скоро она забудет о жалости к отвергнутому возлюбленному.

– Ну что, душенька, голова прошла? –  спросил Марк Чамни, принимая дочерний поцелуй. –  Надеюсь, я отправил тебе хороший завтрак?

– Прекрасный, папа, и способный насытить пару крестьян, а не только одну девушку с мигренью. Но я с удовольствием съела несколько ягод великолепной клубники.

– Отлично, дорогая! Доктор специально привез ее для тебя из деревни. Корзина была как с картинки!

– Благодарю, доктор Олливант. Это так мило! –  сказала она, бросив на него робкий взгляд. После вчерашней сцены было так трудно держать с ним обычный непринужденный тон.

– Ты уверена, что тебе уже лучше? –  обеспокоенно спросил Марк, все еще не выпуская руки дочери.

– Вполне, папа; да, почти хорошо. Кажется, вчера было слишком много простора и солнца. Только птицы могут вынести всю прелесть летнего дня.

– Выйди посиди в саду, детка: с восточной стороны дома прохладно. А Лейборн, я думаю, тебе почитает, –  предложил мистер Чамни, улыбаясь собственной тактичности. Ни одна ловкая мать не сумела бы подстроить все лучшим образом.

– С удовольствием, –  сказал Уолтер, швырнув недокуренную сигару в сторону кружащих на синем фоне чаек. –  Кого предпочитаете: Шелли, Браунинга или Уолта Уитмена?

– Я полагаю, она не сочла бы поэзией то, что способна понять, –  заметил мистер Чамни. –  В моей юности Байрон считался достаточно хорош.

– Да, –  процедил Уолтер, –  и сейчас еще живы те, кто считает, что у Байрона есть прекрасные произведения.

Он вспомнил, как впервые прочел «Гяура» на Войси-стрит, и Лу разразилась страстными рыданиями. Эти могучие вирши, не обремененные метафизическими глубинами смысла или хитросплетениями слов, производят удивительное действие на плебейские умы.

– О, пусть будет Шелли! –  попросила Флора.

Она была в том возрасте, когда этого поэта предпочитают всем остальным, а сидеть в саду над морем и следовать задумчивым изгибам его мелодичного стиха –  все равно что быть в раю. А если при этом самый дорогой из возможных спутников декламирует благозвучные строки низким баритоном –  то Шелли и только Шелли!

Она снова поцеловала отца, заглянула ему в лицо с нежной тревогой и была ободрена его радостью.

– Ты сегодня так хорошо выглядишь, папа! –  воскликнула она. –  Гораздо лучше, чем вчера. Правда, доктор Олливант?

– Мне лучше, моя дорогая, –  ответил Марк, не дожидаясь мнения врача. –  Лучше и легче, чем когда-либо в жизни. Да благословит тебя Бог, милая! Иди и будь счастлива с… Шелли.

Она сделала доктору небольшой реверанс на прощание и исчезла в открытом окне, унося с собой солнечный свет, как показалось двоим оставшимся в комнате.

– Теперь, Олливант, ты, видимо, накинешься на меня, –  сказал Марк, приготовившись обороняться, как только они с доктором оказались наедине.

– Ничего подобного. Ты сделал то, что посчитал самым разумным для своей дочери. Могу ли я выражать недовольство, если она так счастлива?