Мне кажется, мир стал немного иной

С тех пор, как услышала шаг легкий твой.

Что тихо ступает по тонкому краю,

Меж мною и бездной, где я умираю.

Я думала, я в этой бездне тону,

Но новую вдруг услыхала струну

В звучании жизни.

Под конец второй недели вернулся доктор Олливант, которого лондонские заботы совсем доконали. Он выглядел изможденным, бледным и замученным. Его друзья заметили перемену. Он чересчур много работал, сказали они.

Однако, к несчастью для доктора, перемены в нем произошли не из-за тяжкого труда. Он попытался обходиться без Флоры, забыть ее очарование; заставлял себя переносить жизнь без нее или надежды на их возможный союз; старался изо всех сил –  и потерпел жалкую неудачу. Любовь, настигающая жертву в возрасте Катберта Олливанта, –  это не лукавый дух, ведущий юных по пути наслаждения с венком из роз. Купидон зрелых людей –  неумолимый хозяин, который сковывает своих рабов железными кандалами и подгоняет железным стрекалом.

Марк Чамни приветствовал старого школьного товарища с большей сердечностью, чем обычно. Он выглядел счастливее, чем при их расставании, благодаря уверенности в будущем Флоры. Его рукопожатие приобрело былую силу.

– Бранскомб тебе на пользу, Марк, –  сказал доктор.

– Правда? Дело в том, что последнюю неделю или около того я провожу время прекрасно, как никогда.

– Не очень-то лестно для моего самолюбия, –  заметил доктор.

– Только не подумай, что я по тебе не скучал, Олливант, очень даже скучал. Я радуюсь не за себя. Мне нравится видеть наших птенчиков вместе. Уолтер и Флора в таком восторге от этого местечка, прекрасной погоды и друг друга! Я с удовольствием за ними наблюдаю.

При упоминании Уолтера Лейборна лицо доктора, как всегда, омрачилось. Будучи обычно хозяином своих эмоций, здесь он ничего не мог с собой поделать.

Среди прочих на этой неделе была запланирована поездка в старинную церковь Тадмор в Пустыне, затерянную среди зеленых лесистых холмов, давно заброшенную, не считая живописного уединенного кладбища у ее подножия. В западных графствах полагали, что это была одна из старейших церквей Англии.

Линейку заказали на следующий день к одиннадцати утра, и Флора аккуратно упаковала в корзину пирог с бараниной и песочный торт, лукошко с отборной клубникой и бутылочку сливок, еще бутылки и прочее, так что корзина вышла довольно тяжелой. Она приготовила множество шалей и пледов, чтобы папочка не замерз, поскольку нежно заботилась о его благополучии.

Уолтер должен был править лошадью, о чем он сам настоятельно попросил. Марк сел рядом с ним, так что Флора и доктор оказались в линейке друг напротив друга, что привело доктора в восторг. Он возвращался в Бранскомб, не думая о будущем, решив взять все возможное счастье от настоящего, без раздумий и ожиданий. Сидеть напротив нее в этой нескладной повозке; видеть, как тень и солнечный свет сменяют друг друга на невинном личике; говорить с ней и слушать нежные умные ответы, быть с ней наедине, ее товарищем, другом и советчиком –  можно ли вымолить у настоящего большую радость, чем эта?

Так что он перестал думать о будущем и всей душой отдался счастью текущего момента. Мистер Чамни был словоохотлив и пустился в свои австралийские воспоминания, которые Уолтер слышал уже не раз. Молодой человек уделял все внимание собеседнику и лошади, и ему некогда было даже обернуться и побеседовать с Флорой, разве что обронить замечание о красоте пейзажа. Трое из них собирались не раз спешиться и побродить по холмам, чуть ли не самым крутым в этом районе. Но доктор настоял, чтобы Марк оставался на месте –  такие подъемы были не для него. Его друг со вздохом подчинился.

– Тяжело стареть и слабеть, –  сказал он. –  Когда я думаю о горах, которые покорил в Австралии, и понимаю, что теперь не вскарабкаюсь и на этот кротовий холмик, в голову лезут неприятные мысли о старости и угасании.

Уолтер вел лошадь под уздцы, а Флора шла рядом с доктором. Олливант рассказывал ей о диких цветах, которые она собирала на крутых зеленых склонах у дороги: их названия, свойства и те качества, что приписали им предания или поэзия.

– Да вы, оказывается, ботаник! –  воскликнула Флора, удивляясь его познаниям.

– Я был бы плохим врачом, если бы знал о простых вещах меньше, чем обычная старуха. Когда-то мир лечили в основном они –  ведьмы, похожие на Гекату, что могли отыскать исцеление (а иногда и смерть) на любом кусте. Вряд ли там, на склоне, есть хоть травинка, которую нельзя было бы использовать во благо или во зло. Природа ни в чем не откажет.

Так неторопливо проходила поездка: они взбирались на холмы и спускались по их крутым склонам, любовались пейзажем с вершины, останавливались выпить парного молока у фермы на обочине и вообще не спешили, так что, когда они поднялись на последний холм и оказались у ворот старого кладбища, было уже два часа дня.

Устраивать пикник среди надгробий было бы кощунством, и они отправились с корзиной в лесок по соседству. Лошадь с повозкой пристроили на близлежащей ферме –  единственном хозяйстве рядом с церковью.

Лес был торжественно красив, там царила полная тишина. Ничего удивительного, что невежественные люди поклонялись языческим духам средь деревьев. Лес священен в каждом сознании и кажется естественным храмом незримого Бога. Тьма и безмолвие –  признаки сакрального, а здесь они царят вечно.

Когда они вступили в этот маленький мир теней, Флора подошла к отцу, благоговея перед тишиной. Радостное настроение вдруг погасло. Полумрак напомнил ей об ужасном духе, который ходит по нашему миру и парит у каждого за спиной даже в самые веселые минуты. Она взяла Марка за руку и заглянула в его бледное лицо.

– Ты не устал, папочка?

– Не больше обычного, Крошка.

– Звучит так, будто ты всегда чувствуешь себя уставшим, –  обеспокоенно сказала она.

– Ну, милая, я и не пытаюсь казаться тем парнем, каким был десять лет назад в Квинсленде. Но сегодня я буду наслаждаться жизнью, так что не грусти, лапушка. Сколько бы ни отмерила мне судьба, помни, что я буду радоваться каждому дню, до последнего, потому что они согреты твоим теплом, –  никогда не забывай об этом, малышка.

Флора с рыданиями бросилась к нему на грудь.

– Папа, папочка, ты разрываешь мне сердце, говоря так, будто нас не ждет впереди много счастливых совместных лет, будто Господь настолько жесток, что может нас разлучить.

– Нельзя называть Господа жестоким, –  торжественно произнес Марк. –  Помни того, кто познал скорбь глубже, чем сильнейшая из человеческих бед, но не возроптал.

Сдерживая рыдания, девушка еще сильнее прильнула к отцу.

– И потом, –  весело добавил Марк Чамни, –  звон свадебных колоколов тоже может нас разлучить! И моя душенька без труда со мной распрощается и уедет с мужем, который будет ей по сердцу.

– Нет, папа, никакой муж не увезет меня от тебя! Тому, кто захочет на мне жениться, придется жить в доме моего отца. Но я такая невзрачная –  не думаю, что кто-нибудь захочет взять меня в жены. Мне кажется, я прирожденная старая дева. Вот и канареек люблю, ты же знаешь. А это скверный знак.

Марк Чамни разразился своим обычным искренним смехом, не подвластным ни боли, ни слабости.

– Крошка, ты думаешь, я слепой? Я что, не вижу, как обстоят дела у вас с Уолтером?

– Папа, –  серьезно сказала Флора, –  он мною совсем не интересуется.

– Ну тогда я даже не знаю, что значит «интересоваться».

– Ну правда, папа, ты заблуждаешься. Я ему вполне нравлюсь: как младшая сестра, наверное, –  но не более того.

– Ошибаюсь? Вздор! Я не настолько слеп, как ты. Со стороны всегда виднее, Флора. Но, может быть, это он тебе не нравится?

Флора молчала. Отец заглянул в милое юное личико, залившееся румянцем: на темных ресницах под опущенными веками блестели слезы.

– Ладно, не будем об этом, родная. Я не жду ответа. Он мне и так известен, а время покажет, кто из нас прав. Хватит с нас серьезных разговоров. Тебе нравится поездка, Крошка?

– О да, папочка! Такие прекрасные виды!

– А Олливант –  приятный спутник?

– Бесподобный! Когда мы только выехали, я поначалу была немного не в духе.

– Что Уолтер не сел с тобой?

– Я этого не говорила!

– Конечно, нет, Крошка.

– Но доктор Олливант так мило обо всем рассказывал, что мне стало интересно. Кажется, он все знает и понимает, а еще такой добрый и вдумчивый! Я больше никогда не буду с ним дурно обращаться, папа.

– Я так рад это слышать, Флора! Олливант и Лейборн –  наши единственные друзья. Ладно, пожалуй, нам стоит сделать здесь привал. Эти двое сейчас нас догонят.

«Эти двое» задержались, чтобы устроить лошадь и совместно притащить корзину. Марк выбрал для пикника небольшую прогалину, с которой через арку из зеленых ветвей открывалась широкая панорама. Ручеек с чистейшей водой журчал по камушкам у их ног, на неровном склоне, увенчанном высокими соснами, можно было удобно расположиться. Марк постелил пушистый коврик и вытянулся на нем с ленивой непринужденностью, пока звонкий голосок Фло раздавался с пригорка, направляя носильщиков в нужное место. Они прибыли почти сразу же, и припасы были распакованы с той живостью, что обычно сопровождает разбор корзины для пикника. Это был настоящий лесной пир –  самое простое угощение для самых непритязательных едоков.

Доктор Олливант, строгий врач, привыкший носить свой преждевременно солидный возраст как костюм, признанный авторитет в области заболеваний сердца, был сегодня самым веселым и, судя по всему, самым счастливым гулякой. В скромной бутылке «La Rose», которую разделили мужчины, было не так много алкоголя, чтобы ударить в голову шальным весельем, –  его радость была подлинной, и Марк с восхищением наблюдал за их с Флорой беседой. Уолтер, напротив, был молчаливее обычного. Он думал о том дне в деревне наедине с Лу, и представлял, какой глубокий восторг эти пейзажи могли бы вызвать в ее пылкой душе. Он вспомнил, как она говорила «лес», имея в виду Эппинг. С каким удовольствием он бы наблюдал, как ее темные глаза засияют от восторга при виде широко раскинувшихся холмов и долины, лесной поросли и деревьев.

Однако это было за гранью возможного. Лу грызла гранит науки под строгим надзором мисс Томпион, и им больше не следовало затевать такие прогулки.

Мысль о ее заточении, воспоминание о последнем умоляющем взгляде опечалили художника вопреки его воле. Он едва слышал чистый голосок Флоры или серьезные интонации доктора. Ему начал надоедать и этот пикник, и даже красота окружающей природы. Все это показалось ему каким-то ребячеством. Он с презрением отвернулся от доктора Олливанта, удивляясь, что человек, претендующий на интеллектуальное превосходство, способен находить удовольствие в таких глупых развлечениях.

Марк Чамни заметил его задумчивость.

– Что с тобой, Уолтер? Вы с Олливантом –  как фигурки в барометре: когда один появляется, другой исчезает. Вчера у тебя было такое хорошее настроение, а теперь, с приездом Олливанта, похоже, упало до нуля.

– Я не столь учен, как доктор, –  усмехнулся Уолтер, –  и не способен просветить мисс Чамни относительно лесных преданий и суеверий с тем красноречием и эрудицией, какие он продемонстрировал сегодня утром.

«Ревнует! –  с удовольствием подумал Марк. –  Бедолага! Он по уши влюблен в мою малышку и ревнует даже к Олливанту».

Уолтер встал, как только скромный пир подошел к концу.

– Пойду пройдусь по тем холмам, –  сказал он, –  пока вы будете осматривать церковь и погост. Хочу немного размять ноги после долгой поездки.

Флора выглядела разочарованной.

– А вы разве не хотите взглянуть на церковь? –  воскликнула она. –  Самую старую в Англии.

– Я не большой любитель старых церквей, но обещаю вернуться к тому времени, как вы на нее налюбуетесь. Мы же не слишком спешим с отъездом?

– Нет, часов до пяти можно погулять, –  ответил Марк, взглянув на часы. –  А сейчас только три. Так что у вас есть пара часов: развлекайтесь, молодежь! А я с удовольствием вздремну.

Он поудобнее устроился на коврике с помощью Флоры. Она ничего не забыла, и здесь было все, что нужно для его комфорта. Девушка подложила ему под голову воздушную подушку и укутала пушистой паутиной мягчайшей шетландской шали.

Стоя на коленях у импровизированной кушетки больного, она не подняла на Уолтера ни единого взгляда. Ей тоже хотелось бы побродить среди этих зеленых холмов, но предложение должно было исходить от него. Было обидно, что он пожелал ее оставить, что из всех несбыточных мечтаний надежда ее отца была самой тщетной.

«А ведь еще вчера я почти не сомневалась, что он ко мне неравнодушен», –  подумала она с печальным смирением.

Уолтер закурил сигару, небрежно кивнул друзьям на прощание и ушел, пообещав вернуться через час.

Марк приготовился ко сну.

– Сводил бы ты мою малышку в церковь, –  обратился он к доктору. –  Вряд ли этот парень вернется, пока не придет время ехать домой. Как по мне, он убежал обдумывать какую-нибудь грандиозную идею для новой картины.

Флора тихонько вздохнула. Возможно, отец прав. Истинные художники должны иногда удаляться в некую заоблачную страну. Она не должна сердиться на Уолтера за то, что он любит одинокие прогулки.

– Прогуляемся к старой церкви? –  спокойно спросил доктор Олливант, немного помолчав. Марк Чамни к этому времени уже крепко спал.

– Пожалуй, да, –  ответила Флора, очнувшись от задумчивости. –  Если, по-вашему, папа будет здесь в полной безопасности.

– Не думаю, что ему что-нибудь угрожает. Здесь нет коварного восточного ветра. Его можно спокойно оставить на полчаса, а если он нас позовет, мы услышим.

Флора поднялась, и они пошли рядышком, бок о бок. «Какой счастливой была бы жизнь, если бы и дальше продолжалась в таком ключе!» –  подумал доктор, не желая большего удовольствия, чем тихие радости этого летнего дня.

Войдя в калитку, которая отделяла старое кладбище от леса, они оказались среди простых надгробий: ветхих, поросших мхом, которые перемежались более утонченными современными памятниками, а иногда скромными деревянными досками в изголовье с грубо вырезанной надписью. Земля была неровной: с одной стороны церкви лежала сонная ложбина, скрытая за ароматными липами, парой каштанов и сморщенным старым дубом, широко раскинувшим ветви над тихим уголком; с другой –  открытое плато, возвышающееся над обширным сельским пейзажем.

Постройка выглядела как забытая церковь в забытой стране. Плющ пробился меж осыпающихся стен башенки, ослабив кладку; кое-где время и погода изъели камни, а куча обломков в углу намекала на скорое обрушение. Верхняя половина башенки была залатана досками с наветренной стороны, а в нижней, которая когда-то была входом в церковь, валялась заляпанная глиной тачка, кирка с лопатой и доски –  унылый инвентарь могильщика.

Обойдя церковь, они нашли деревенского смотрителя, который был и сторожем, и могильщиком, и садовником. Не то чтобы это кладбище в глуши выглядело очень ухоженным, но все же он подпирал там и сям раскидистый шиповник или срезал кусты конского щавеля и чертополоха.

Смотритель провел их в церковь, интерьер которой не представлял собой ничего выдающегося, кроме разве что стародавней простоты, наводившей на мысль об ушедшей эпохе. На высоких шиферных плитах красовались десять заповедей –  столп веры, которого жестко придерживаются старомодные церковники в наши дни перемен. Самый ревностный евангелист был бы доволен отсутствием каких-либо атрибутов Рима –  по крайней мере, здесь точно не поддались на уговоры папистов. Голые скамьи, деревянный ящик кафедры, грубо оштукатуренные голые стены, кирпичный пол, шкаф для священных книг, еще один –  для стихаря викария, пара табличек во славу усопших церковных старост, оставивших небольшое наследство в пользу церкви, –  вот и все. Плющ, вползавший в оконные рамы с ромбовидными стеклами, и голубое небо сквозь тенистый узор раскидистого тиса были единственными украшениями Тадмора в Пустыне. Интерес Флоры вскоре иссяк. Унылый серый интерьер не таил романтических воспоминаний, а лишь наводил на мысли о толстых фермерах с их семьями, которые молились в похожем на амбар здании по воскресеньям, с вялыми душами, приспособленными под вялую жизнь.

Они вернулись на кладбище, и здесь Флора нашла достаточно пищи для размышлений. Она смотрела на возраст усопших и испытывала легкий шок, всякий раз натыкаясь на запись о покойнике моложе ее отца. Увы, как много народу было призваны в расцвете лет даже здесь, в сельской местности, где смерть должна быть запоздалым гостем! С судорожным вздохом она отвернулась от надгробий. Доктор, стоявший рядом и неотрывно следивший за ее лицом, заметил этот взгляд и вздох и угадал течение ее мыслей.

– Как же несправедливо, что смерть бродит по миру тайком! Если бы она назначила час, единый для всех, общая судьба была бы легче выносима. Мы бы знали, что конец неизбежен, и готовились к нему –  к смерти, к разлуке. Никаких мук неизвестности, никаких шатких надежд и страхов! Именно внезапность так жестока. Тех, кого мы любим, не забирают у нас естественным образом, но отнимают без предупреждения. Куда бы мы ни шли, мы на краю могилы. «Дней лет наших –  семьдесят лет, а при большей крепости –  восемьдесят лет»[84], –  говорит Писание. Но это ложь! Взять хотя бы отца! –  страстно воскликнула она, залившись слезами. –  Можете ли вы обещать мне, что он доживет до семидесяти?

Ее слезы ужаснули доктора. Так долго сдерживаемая страсть вырвалась из-под контроля. Миг спустя он стоял на коленях на покрытом травой могильном холмике, сжимая руки Флоры, которая прижалась спиной к ушедшему в землю надгробию, и покрывал поцелуями маленькие ладошки.

– Утешься, родная! –  воскликнул он. –  Бог не оставит тебя в одиночестве. Если у тебя отнимут одну великую любовь, ей на смену придет другая –  больше, сильнее, преданнее –  и заменит утраченную. Дорогая, не отстраняйся от меня так! Нет и не было женщины, любимой больше, чем я люблю тебя, –  и редко какая любовь может сравняться с моей по силе. Ты должна была догадаться, должна была знать –  даже если я кажусь тебе старым и мрачным, вне досягаемости для любви и надежды… Флора, сжалься же надо мной!

Этот последний призыв –  крик столь сильной муки –  тронул ее, несмотря на горестное удивление.

– Сжалиться над вами, доктор Олливант? –  тихо сказала она. –  Мне действительно жаль вас, что вы можете быть такими глупым, если в этих безумных речах есть хоть какой-то смысл.

– Смысл? Это единственный смысл моей жизни. Я никогда не носил в памяти женский образ, пока не увидел твое лицо. Прекраснейшие из женщин мелькали передо мной, как картины в галерее, иногда вовсе не оставляя следа. Но я узрел тебя, узнал тебя, твою прелесть, нежные женственные манеры –  и мой разум открылся для понимания нового мира. Любовь, надежда, дом, жена и дети –  слова, что другие мужчины произносят так небрежно, с тех пор наполнились для меня смыслом. Я узнал тебя –  и дом, жена стали единственной целью моего существования. Бог свидетель: я пытался побороть эту тщетную мечту, пробовал жить без тебя, –  но не могу, не могу! Если ты не станешь моей женой, меня ждет одно страдание!

– Мне так вас жаль, –  пробормотала Флора, побледневшая, испуганная силой этой страсти, такой жуткой в своей суровой реальности, совсем непохожей на любовные признания, как она их себе представляла. –  Искренне жаль, что вы думаете о чем-то столь невозможном. Прошу, будьте благоразумны, дорогой доктор Олливант, вспомните о разнице в возрасте.

– Она не помешала бы мне любить тебя, сделать твою жизнь счастливой, если бы ты только доверилась мне! Я был бы мужем и отцом в одном лице; защитником, проводником. Твоя юность, невинность, нежная уступчивая натура нуждаются в более сильном помощнике, чем влюбленный мальчик, которого ты могла бы выбрать за блеск глаз и сияние солнца в волосах. Детская любовь прекрасна в поэзии, Флора, но плохой помощник в борьбе с невзгодами и тяготами жизни. Доверься любви мужчины, порожденной зрелым умом, а не беспечной фантазии юности, которая мимолетна, как пена на мелководье.

– О боже! –  воскликнула Флора в полном отчаянии. –  Что вы нашли во мне –  бедном ничтожном существе, которое никто не замечает? Вы, такой умный, знающий все на свете?

– До знакомства с тобой я не знал ни любви, ни юности, ни надежды. Ты подарила цветение моей поздней юности. Пока другие мужчины были юны, я был стар, а сейчас моложе самых молодых. Сердце –  вот истинный хронометр.

– Вы такой добрый, такой мудрый, такой верный папин друг, –  пробормотала Флора, испуганная и польщенная одновременно. То, что ее так любят, стало источником волнующей силы, чувства собственной значимости, опьянило новизной. Ее взгляд смягчился, нежные губы сложились в ласковой улыбке. Ей было жаль доктора, но она немного гордилась, что внушила ему такую романтическую страсть. –  Если бы я не знала никого другого…

– Если бы не знала его! –  воскликнул Катберт. Ее мягкость возродила в нем надежду, а вместе с тем и ревнивый гнев. –  Если бы я пришел первый, один, у меня мог бы быть шанс. Он ограбил меня –  тот, кто не способен на честную любовь!

– Как вы смеете так говорить? –  вспыхнув, воскликнула Флора. Ни одно имя не было названо, да и не требовалось, чтобы понять, о ком речь. –  Какое право вы имеете назначать себя его судьей?

– Никаких прав, Флора, всего лишь знание людей. Не ненависть и не ревность движут мною, когда я говорю, что Уолтер Лейборн не способен на благородную самоотверженную любовь. Это убеждение. «Но ты бушевал, как вода, –  не будешь преимуществовать»[85]. Он никогда не станет знаменитым художником, потому что не верен своему искусству. Он никогда не будет преданным возлюбленным, потому что непостоянен в своих целях. Он –  зыбучий песок, на котором не построить величественного здания. Он –  блуждающая звезда, о которой говорит апостол: «Это безводные облака, носимые ветром; осенние деревья, бесплодные, дважды умершие, исторгнутые»[86].

– Как вам не стыдно так наговаривать на него, трусливо принижать в его отсутствие, да еще и обратить против него Священное Писание, как будто святой Иуда питал к бедному Уолтеру недобрые чувства! –  воскликнула Флора, с трудом сдерживая слезы. –  Мистер Лейборн мне никто, самое большее –  друг, но как же я ненавижу, когда наговаривают на моих друзей!

– Значит, вы ненавидите меня, Флора?

– Да!

– Мне больно это слышать.

– Я ненавижу, когда вы говорите несправедливые и злые вещи, –  сказала Флора уже мягче. –  Но вас самого я не могу ненавидеть, ведь вы папин друг и его врач. Возможно, вы держите в руках ключи от его жизни и смерти. Прошу, будьте к нему милосердны, позаботьтесь о нем! Не наказывайте меня, пренебрегая им!

– Ну я же не подлец! Флора, если бы вся моя жизнь потребовалась на то, чтобы продлить жизнь вашего отца на год сверх уготованного ему Господом, я бы отдал ее вам на радость так же легко, как поднес бы стакан воды жаждущему путнику. Я бы пошел ради вас на любую жертву, даже на худшую из возможных: увидеть, как вы счастливы с другим. Клянусь душой и честью: если бы я считал Уолтера Лейборна человеком, который сделает вас счастливой, сегодняшняя безумная молитва осталась бы невысказанной. Я бы сомкнул уста. Никакое искушение –  даже вид ваших слез –  не сломило бы моего стойкого молчания. Я бы сошел в могилу, обожая вас до своего последнего часа, но промолчав о своей любви. У меня достало бы силы, воли и мужества даже на это, Флора.

– Я знаю, что вы великий человек. Верю, что вы добры, –  ответила девушка, с удивлением глядя на него и поражаясь глубине и силе его страсти. –  Так добры, что не сделаете меня несчастной, продолжая твердить об этой глупой любви –  глупой, потому что я ее недостойна.

– Более чем достойны! Перед чем еще преклоняться мужчине, как не перед юностью и невинностью? Моя нежная фиалочка, свежая и яркая от росы на рассвете жизни –  ни одна алая роза, щеголяющая своей зрелой красотой под полуденным солнцем, не обладает вашим милым очарованием! О, Флора, разве вам не очевиден выбор между непостоянной прихотью Уолтера Лейборна и любовью такой силы, как моя? Вы не представляете, от чего я отрекаюсь ради вас, как жестко я распланировал свою карьеру и как мало оставил в жизни места для всепоглощающей страсти! Я думал, что не нуждаюсь в любви, пока не узнал вас. Вы пробудили спящую душу, Флора, которую теперь обречены лелеять и оберегать. Не отталкивайте ее, не дайте погибнуть в кромешной тьме! Я не знаю середины между восторгом и отчаянием: блаженством вашей любви и тоскливым прозябанием без нее.

Значение его слов усиливалось мрачным огнем в темных глазах, взглядом предельной силы и железной хваткой руки, сжимавшей ручку Флоры: каждая вена проступила сквозь белую кожу, каждый мускул напряжен. И не было ключа к пониманию его души надежнее, чем эта твердая сильная рука. Рожденный противостоять невозможному, решительный до безрассудства, если было необходимо.

– О боже! –  жалобно воскликнула Флора. –  Я не знаю, что сказать, что сделать! Вы повергаете меня в шок своим напором, доктор Олливант, хотя я всегда уважала вас и благодарна вам за папу! Умоляю, больше не заводите эти безумные речи! Давайте забудем, что вы вообще так говорили. Надеюсь, вы скоро будете счастливы и найдете хорошую умную жену, которая подойдет вам гораздо больше, чем глупышка вроде меня.

– Флора, если бы я оказался первым, если бы вы не познакомились с Уолтером Лейборном, была бы у меня хоть какая-то надежда? –  отчаянно спросил он, игнорируя ее отповедь.

– Боюсь, что нет. Ведь вы настолько старше меня. Вряд ли я могла бы думать о вас в таком свете, даже если…

– Даже если бы не полюбили Уолтера Лейборна, –  закончил доктор.

– Вы не имеете права так говорить! Вы знаете, что мистер Лейборн ничего для меня не значит.

– Дай бог, чтобы он и дальше значил для вас не больше, чем сейчас!

– Но это никак не изменит моих чувств по отношению к вам! –  негодующе воскликнула Флора.

– Я говорю так не ради себя, а ради вас, –  угрюмо уточнил доктор.

Он поднялся с зеленого холмика, на котором все это время стоял на коленях у ног девушки, обхватив ее тонкое запястье сильной рукой, заставляя выслушать его до конца, и отвернулся от нее с мрачным выражением на жестком лице. Все было кончено. Он сказал свое слово, помолился своей молитвой. Он не знал, чего еще просить. Проблеск надежды, бледный луч, который манил его до сих пор, погас навсегда.

Он не сердился на Флору за отказ. Его могучая любовь к ней, хотя и страстная, была не того рода, которую неудача и разочарование могут превратить в ненависть. Он мог ненавидеть своего счастливого соперника, но к Флоре не испытывал никаких чувств, кроме нежности.

Она стояла у надгробия, не смея поднять глаза, и доктор Олливант отошел от нее на пару шагов. Она злилась на него за принижение Уолтера, но жалела в его глупой влюбленности. Никогда прежде она не видела в мужчине скорби или страсти. Ее будто бы поставили лицом к лицу с обитателем другого мира. В ее голове боролись жалость и изумление.

– Флора! –  окликнул веселый голос поблизости.

Она вздрогнула и оглянулась, тихонько вскрикнув от радости

– Это вы, Уолтер?

– Да, я забрел довольно далеко, но вернулся показать вам церковь.

– Вы очень любезны, –  с достоинством ответила Флора, –  но я уже все посмотрела и готова вернуться к папе.

Поначалу она так ему обрадовалась, что забыла о его дурном поведении. Какое облегчение слышать этот голос, видеть открытую улыбку после жуткого взгляда на мрачном лице, с которым только что отвернулся от нее доктор Олливант!

– Тогда, может, вы покажете церковь мне? Полагаю, когда едешь ради того, чтобы осмотреть достопримечательность, ты в некотором роде обязан ее увидеть. Это худшая часть пикника: поездка восхитительна, обед приятен, как всегда, но конечная цель обычно оказывается скукотищей.

– Не думаю, что вы туда попадете, разве что протиснетесь на ощупь через какую-нибудь случайно незапертую дверь. Хранитель ключей уехал домой, а он живет в трех милях отсюда –  он сам об этом сказал.

– Какой общительный! Тогда будем считать, с церковью мы управились. А на кладбище есть что-нибудь интересное?

– Да, захудалый каменный крест в память о пейзажисте, которого нация могла бы почтить и более величественным памятником, –  оглянувшись, сказал доктор Олливант. –  Сходите взглянуть на его могилу, мистер Лейборн, и увидите, как легко забывается даже слава. Его картины уходят за немалые суммы на аукционе «Кристис», но курган, под которым он спит, порос высокой травой на западном склоне холма, освещаемый закатами, которые он любил рисовать.

Ничто в спокойном тоне доктора не указывало на страдания, которые он перенес за последние полчаса. Он умел держать эмоции под контролем. Какой же силы был бурный прилив страсти, разнесший перед этим затворы благоразумия!

Они пошли смотреть на могилу художника, которую доктор Олливант случайно обнаружил среди скромных надгробий сельских лавочников и фермеров. Послеполуденный свет окутывал ее мягким золотистым сиянием. Это было неплохое место упокоения, возможно –  лучшее, не считая венца национальной гордости –  Вестминстерского аббатства.

– Я бы предпочла вернуться к папе, если вы не против, –  сказала Флора. –  Он, наверное, уже проснулся.

– Тогда пойдемте к нему. Как вы бледны, Флора! –  воскликнул художник. –  Старейшая церковь в Англии, похоже, оказалась для вас чересчур утомительной.

– Я и правда немного устала.

– Бедный хрупкий цветочек! А я был на вершине того холма и вполне бодр после прогулки.

Флора и Уолтер вернулись в лес, где они обедали, оставив доктора Олливанта на кладбище в одиночестве. Он медленно прохаживался между покрытыми дерном могилами, погрузившись в мрачные мысли, вполне уместные в этих декорациях.

Мистер Чамни сидел на куче сосновых стволов и курил сигару, созерцая пейзаж в безмятежной отрешенности. Он размышлял о том единственном, что было ближе всего его сердцу: о будущем его малышки. Оно казалось ему определенным и достаточно радужным, несмотря на сомнения Флоры. Он встретил их улыбкой.

– Как? Вы все это время были вместе?

– Я был на другом краю земли –  по крайней мере, на вершине того холма, –  пояснил Уолтер, –  а потом сделал крюк и вернулся на кладбище, но не успел показать церковь мисс Чамни: меня опередил доктор Олливант.

– Ладно, думаю, нам лучше поторапливаться, если вы уже насмотрелись на Тадмор в Пустыне. У нас на восемь часов заказано некое подобие ужина, да, Крошка?

– Да, папа.

– Уже почти шесть, а ехать нам два часа. Однако не будем портить приятный день, суетясь под конец. Где Олливант?

– Размышляет о смерти среди деревенских могил. Мы не осмелились нарушить его торжественные думы, но я знаю, где его искать, когда подготовят линейку.

Они медленно прошли через лесок и вышли на ферму, где Флора пришла в восторг от смирной коровы девонской породы, красноватой, как плодородная почва, на которой она паслась, и с энтузиазмом горожанки любовалась всеми прелестями фермерской жизни, пока запрягали лошадь.

Когда все было готово, они нашли доктора Олливанта у церковных ворот –  серьезного, вежливого, как обычно, без всяких следов того испепеляющего пламени, которое преобразило его не далее чем час назад. По дороге домой он был молчаливее обычного, но не менее нежно заботился о Флоре: мягкой рукой поправлял ее шали и накидки, чтобы ей не навредил холодный вечерний бриз, а когда обращался к ней, говорил печально, но ласково.

В один момент что-то невольно взволновало ее в выражении его лица. Она внезапно подняла глаза и удивилась бесконечной любви в его взгляде.

«Возможно, он все-таки прав, –  подумала она, глубоко тронутая этим проявлением отчаянной любви. –  Если бы я не узнала Уолтера, то, может, и начала бы что-то к нему испытывать –  даже из благодарности за такую глубокую привязанность. Какое имело бы значение, на сколько лет он старше? Тем большую честь он оказывает мне своим вниманием. Да, полагаю, я могла бы немного его полюбить, если бы не познакомилась с Уолтером».