Любовь не божество, пока не рождены

Две половинки целого, скорбящие в разлуке,

Пока не встретятся –  пусть Ад пролег меж ними,

Но ты единственный мой в мире, я ж твоя

Единственная –  к худу иль к добру –  на свете.

Отдав указания, мистер Лейборн вышел в сад выкурить сигару напоследок. В этот день его мысли были странно беспокойны, и он надеялся, что сигара его успокоит и поможет привести себя в порядок.

Воздух был напоен ароматом сирени, по краям сад был обсажен кустами калины, и их цветы слабо белели в темноте, плеск реки звучал успокаивающе –  идеальное место для курения и раздумий.

Каким счастливым он был целый день! Сколько свежести и жизни дарило ему общество Лу! Их беседа не прерывалась ни на миг за исключением тех задумчивых пауз, когда молчание слаще слов, и он ни разу не почувствовал себя непонятым. Это была идеальная компания!

А что, если закрыть глаза на жалкое окружение Лу и заручиться ее компанией навсегда, чтобы этот день стал всего лишь образом и подобием многих других –  целой жизни таких дней? Увы, слишком многое говорило против такого шага. Во-первых, почти невозможно отделить женщину от ее окружения. Жениться на Лу означало бы вступить в союз с бабушкой, чье засаленное платье и стоптанные башмаки, дыхание с примесью маринованного лука, грязные ногти и напускная аристократичность были бы слишком тяжким бременем даже для любви; и с Джаредом, человеком хитрым и беспринципным, сомнительной честности и сомнительной же чистоплотности. Мысли о союзе с ними заставила Уолтера Лейборна содрогнуться от ужаса.

Во-вторых, он чувствовал себя в некотором роде негласно помолвленным с Флорой. Правда, ни слова любви между ними не прозвучало, однако ее нежные взгляды и ласковые интонации определенно говорили о неравнодушии. Мог ли он после всех этих месяцев благоденствия в их домашнем кругу обмануть отцовское доверие и хладнокровно уйти из ее жизни, оставляя ее, вероятно, на пороге ужасной потери, –  ведь Уолтер видел печать рока на лице Марка Чамни и знал, что любящих отца и дочь вскорости ждет разлука? Мог ли он, зная об этом и том, насколько одинокой останется бедная девочка, подло бросить ее, даже если вульгарная Лу с ее цыганской смышленостью больше ему импонировала? Он понимал, что Марк Чамни смотрел на него как на будущего зятя. Марк, всегда прозрачный как стеклышко, сказал достаточно, чтобы выдать надежду, которую питал с первого дня знакомства с молодым художником. Состояние Флоры будет равняться примерно его собственному –  Чамни так ему и сказал, –  поэтому о корысти здесь речи не идет, тогда как жениться на Лу означало бы броситься прямо в лапы авантюристов. И пусть самой Лу не свойственна ни жадность, ни суетные мысли –  а он был склонен думать, что она так же равнодушна к его богатству, как и Флора, –  можно не сомневаться, что Джаред и бабушка, эти успешные ученики школы бедности, будут рады-радешеньки завлечь его в свои сети и ощипать без всякой жалости, попади он в ловушку.

Подобной связи любой молодой человек с крупицей здравого смысла избегал бы как преисподней. Но до чего же благородным созданием выглядела Лу сегодня вечером, когда стояла у открытого окна, смотря на залитую лунным светом реку! Какая сила и гений светились в ее смуглом лице и великолепных глазах –  которые впервые натолкнули его на мысль о Ламии! Рубиновое платье шло ее высокой стройной фигуре, чудесно гармонируя с цветом кожи и густой чернотой волос. В этом платье, стоя в небрежной позе, такой изящной в своем безотчетном покое, она выглядела настоящей леди, как если бы ее имя было вписано в «Историю землевладельцев» Берка, а сама она с рождения жила в баронском поместье. Даже ее голос и манера говорить подстроились к его, утратив гнусавый выговор Войси-стрит.

«Если бы завтра она стала моей женой, я бы с гордостью представил ее миру такой, какая она есть. Никто бы не догадался, что она вышла из лавки подержанных платьев. Поставь ее рядом со Флорой, она бы больше поразила наблюдателя своим стилем, своей оригинальностью. Все равно как сравнить тропический цветок с английским первоцветом».

В таких раздумьях мистер Лейборн коротал время, пока готовили бричку. Но его размышления ни к чему не привели. Он так ничего и не решил. Лу будоражила его фантазию, которая занимает такое важное место в жизни художника. Флора больше претендовала на его сердце. Благоразумие говорило: «Женись на Флоре». Грешное воображение шептало: «С кем ты чувствуешь себя счастливее, чем с Лу?» Долг настаивал: «Ты связан с Флорой». Совесть подсказывала: «Разве ты не поставил под угрозу душевное спокойствие Лу?»

Уолтер покинул сад с неприятным ощущением, что, как бы он ни поступил, все равно кого-то обидит. Его план дать Лу хорошее образование, который он считал лучшим выходом из сложного положения, провалился. Что еще ему сделать, чтобы доказать этой необычной девушке свое дружеское расположение? Если она не принимает от него оплату за обучение, то, разумеется, отвергнет любую денежную помощь. Она ничего у него не возьмет, а он не сможет на ней жениться. И ему придется оставить ее среди того убожества, где нашел, но с более острым пониманием ее несчастья.

Лу ждала его в комнате, где они ужинали; бричка была готова. Он лишь мельком взглянул на девушку в свете лампы, когда они выходили из гостиницы, но заметил, что она очень бледна, и ему показалось, что на встревоженном лице остались следы слез.

– Ну же, Лу, не падай духом, –  сказал он. –  Я-то думал, у тебя хватит мужества не побояться услышать пару грубых слов от отца, даже если он решит, что мы слишком задержались. Я, разумеется, постою за тебя. Да, –  добавил он в легком порыве чувств, удобно усаживая ее рядом с собой в бричку и укутывая в теплый мохнатый плед, –  да, дорогая, я буду верен тебе, что бы ни случилось.

Эти слова ее взволновали. Они отъехали от гостиницы и оказались на узкой дорожке, почти тропинке, ведущей от прибрежной гостиницы к главной дороге под сенью раскидистых деревьев. Его дыхание было на ее щеке, свободная рука, которая только что поправляла ей плед, обхватила девушку за талию и художник притянул ее к себе. Прежде чем Лу поняла, что происходит, его губы были на ее губах в первом поцелуе неодолимой любви.

Миг спустя они уже ехали по залитой лунным светом дороге, и мистер Лейборн сосредоточенно правил лошадью.

– Не следовало вам этого делать, –  поправляя сбившуюся шляпку, проговорила Лу со сдавленным звуком, похожим на рыдание.

– Думаешь, я и сам этого не знаю? Я поступил почти так же дурно, как Паоло[74], и заслуживаю вечных мучений, но не сейчас и только не с тобой, Лу. Тень этого поцелуя навсегда останется с тобой. О, Лу, почему ты стала мне так дорога? Я хочу исполнить свой долг перед тобой, перед всеми. Я почти помолвлен с этой малюткой с Фицрой-сквер. Передать не могу, насколько она хороша –  чиста, невинна и доверчива. Мне и правда кажется, что она считает меня полубогом и будет несчастна, если я ее брошу.

– А кто предлагает вам ее бросать? –  возразила Лу жестким сухим голосом. –  Уж точно не я. Если бы вы и захотели (а вы, конечно, не хотите) выставить себя дураком ради меня, неужели вы думаете, я бы это допустила? Для этого я слишком хорошо знаю мир, хотя и воспитана на Войси-стрит. Прекратите нести чепуху, мистер Лейборн. С вашей стороны было очень подло так поступить, но я готова закрыть на это глаза, если такое никогда не повторится.

– Ты говоришь почти как твоя бабушка, Лу. В твоих словах есть толика старушкиной чопорности. Я не обижу тебя снова: всему виной та темная тропинка, –  но если бы ты знала, что я тогда чувствовал, думаю, ты бы меня простила.

– Ну откуда же мне это знать?

– Казалось, я могу отказаться от всего, чем дорожу на свете, ради одного поцелуя без единой капли сожаления –  лишь бы ты шла рядом со мной по жизни! Сегодня я был совершенно счастлив, дорогая. Однако, если я женюсь на Флоре, этот день вместе с тобой должен стать последним. Это такое опасное счастье, Лу! Я не хотел бы пережить его вновь.

– Если бы я знала, что вы со мной так заговорите, то никуда бы не поехала, –  сказала мисс Гернер.

Как сильно билось ее сердце все это время, какую изысканную радость доставило ей признание, которое сейчас порицали ее уста! Они ехали по дороге между Темс-Диттоном и Кингстоном; залитая лунным светом река текла совсем рядом, а на том берегу виднелись виллы. Редко в каких окнах наверху горел свет –  значит, большинство жителей этого мирного края уже отправились отдыхать.

Лошадь уже немного ослабела, и мистеру Лейборну приходилось часто подбадривать ее вожжами и хлыстом.

– Кажется, бедолага совсем выбился из сил, –  сказал он.

– И долго он так будет тащиться до дома? –  спросила Лу.

– Надеюсь, нет. Я полагаю, он оживится, когда почует знакомые места.

И с этой надеждой они очень умеренной поступью двинулись в сторону Кингстона.

Да и кто захотел бы ускорить эту поездку под луной: через пейзажи, и так прекрасные, а в ее нежном свете обретавшие сказочную красоту? Точно не Луиза, хотя и боялась вероятного гнева отца. И не Уолтер, ибо здесь и сейчас было для него в высшей степени восхитительным. Будущее расплывалось в тумане неопределенности, но ему вполне хватало настоящего. Они пересекли тихий торговый городок, где свет в створке одинокого фронтона был единственным признаком жизни, поднялись на холм и снова остались наедине с природой. После заката эта дорога в Портсмут выглядит торжественно: местами густо поросшая лесом, с крутыми берегами, вздымающимися по обеим сторонам обочины. Их окружала тишина; ночь и весь мир были в их распоряжении. Заговорив, Уолтер уже не мог остановиться и между Кингстоном и Патни высказал все, о чем намеревался молчать. Мудрые выводы, к которым он пришел в гостиничном саду, пошли прахом. Он излил охотно внимавшей ему Лу свой страстный рассказ о любви, которая подкралась к нему незаметно. Девушка выпила этот яд, но проявила больше твердости и мудрости, чем ее возлюбленный. Ни единым словом она не выдала глубины собственных чувств.

– Ей-богу, Лу, ты холоднее льда! –  вскричал он наконец, досадуя на ее протесты или молчание, ибо она открывала рот лишь для того, чтобы упрекнуть его в глупости. –  Можно подумать, мир так тебя ожесточил, что у тебя не осталось ни искры чувств! Ты могла бы тоже сказать, любишь ли меня или я просто так выставляю себя идиотом!

– Вы не заставите меня отвечать на вопрос, который не имеете права задавать, –  решительно ответила Лу. –  Вы обещали мне приятный день в деревне. Думаете, я бы поехала, если бы знала, что вы так на меня накинетесь? Это низко с вашей стороны. Если бы я могла выйти из брички и пойти пешком в Лондон, так бы и сделала.

– Не говори так: ты не представляешь, как меня это ранит! Я думал, что небезразличен тебе –  хоть немного. Я бы не унижался, если бы считал иначе. Ну и ладно; больше я ничего не скажу. Думаю, Флора выйдет за меня замуж, если я попрошу ее руки.

– Конечно, выйдет, и на ней-то вам и следует жениться. Это бесспорно. И вы знаете, что любите ее: думаете о ней как о невинном весеннем цветке –  белом, чистом и нежном, слишком нежном, чтобы остаться одной в жестком грубом мире, –  сказала Лу, с героическим бескорыстием напоминая ему его собственные слова.

– Хорошо, Лу, раз ты этого хочешь, я умолкаю, –  с достоинством ответил он и снова обратил все внимание на лошадь.

Уставший конь был в таком плачевном состоянии, что дотащился до Войси-стрит только ближе к двум часам ночи, издавая жуткий глухой стук по неровным камням; Лу терзалась страхом неизвестности. Что скажет отец на ее возвращение за полночь? Какими словами ее обзовет? Ей был слишком хорошо известен отвратительный набор эпитетов, что он использовал в порыве ярости. Когда они подъезжали к дому, из темных окон которого не виднелось ни единого дружелюбного лучика света, девушку била дрожь.

Остановить лошадь оказалось совсем не трудно. Измученное животное не имело особого желания шевелиться, хотя, должно быть, чувствовало близость своей конюшни.

Уолтер слез с брички и позвонил в колокольчик, сначала осторожно, как бы для тех, кто бодрствовал, ожидая звонка, затем, после паузы, более настойчиво, затем еще громче, но спустя десять минут терпеливого ожидания дверь так и не открылась. Лу с ужасом повернула к нему побелевшее лицо.

– Бабушка, наверное, спит, –  пробормотала она. –  Попробуйте еще раз.

Он поднял руку к звонку, но тут дверь внезапно с резким звуком распахнулась, и Джаред Гернер предстал перед ним в исподнем, не отличавшемся ни чистотой, ни изящностью. Темно-красная фланелевая рубашка, расстегнутая на смуглой мускулистой шее, брюки, обернутые вокруг пояса грязными ситцевыми подтяжками, босые ноги и взъерошенные волосы указывали на то, что он спешно вскочил с постели.

– Кто там? –  спросил он требовательно и выругался.

– Ваша дочь, –  ответил Уолтер. –  Мне жаль, что пришлось задержать ее до такого неурочного часа. Мы выехали из Темс-Диттона вовремя, но проклятая лошадь была совершенно измотана.

– Кто-кто, вы сказали? –  перебил Джаред, не обратив внимания на объяснения.

– Брось, Джаред, не глупи. Ты же не будешь сердиться на свою дочь из-за такого пустяка –  это целиком и полностью моя вина.

– Мою дочь? –  эхом откликнулся Джаред с резким смехом. –  Она мне не дочь. Я не имею ничего общего с дочерями, загуливающимися с молодыми людьми до двух часов ночи. Уберите это отсюда, ей нечего делать в моем доме.

– Отец! –  вскричала Лу с жалобной мольбой, отталкивая защитника, который до этой минуты держался впереди нее. –  Отец! Ты же не выгонишь меня из дому, не опорочишь мое доброе имя навеки! Отец! Не выставляй меня за порог! Неужели я это заслужила?!

Ее голос почти перешел в визг, когда Джаред наполовину закрыл перед ней дверь.

– Это уж тебе виднее, –  ответил он. –  Пусть джентльмен, который продержал тебя до двух часов ночи, найдет тебе жилье на будущее.

С последним словом он захлопнул дверь. Они услышали, как он задвинул засовы, повернул ржавый ключ, набросил цепочку –  как будто в жилище Джареда Гернера было что охранять!

Лу в ужасе стояла на пороге. Ее отец кричал меньше обычного, однако сделал то, чего она и в страшном сне не могла представить.

– Не обращай внимания на эту скотину, –  сказал Уолтер, почти задыхаясь от гнева. –  Я отвезу тебя в какой-нибудь респектабельный отель. Не бойся, Лу. Я позабочусь о тебе так же, как если бы был твоим старшим братом.

Девушка уселась на порог, смертельно бледная, с гневным блеском в глазах.

– Я намерена остаться здесь на всю ночь, –  заявила она. –  Подумать только: так ополчился против меня собственный отец! А я всегда так его любила!

– Он чудовище, –  воскликнул Уолтер, –  и, видимо, пьян!

– Нет, он трезв, и от этого мне хуже всего. Будь он пьян, я бы не так сильно переживала –  с этим легче было бы смириться. Но он был довольно спокоен –  даже не ругался. Что он мог обо мне подумать, раз так со мной обошелся? –  страстно вопросила девушка.

– Он просто чудовище, говорю тебе! –  продолжал твердить Уолтер. –  Забудь о нем. Запрыгивай в бричку, Лу, я отвезу тебя в приличный отель. Я знаю одно место на Стрэнде –  они открыты допоздна для путешественников.

– Я не уйду с Войси-стрит! –  решительно воскликнула Лу. –  Как? Уехать с вами после его слов? Я бы провела на этом пороге всю ночь, чтобы отец обнаружил меня здесь завтра утром, но, полагаю, полицейский не позволит. Постучусь в магазин к миссис Мурджис: мы с ее Мэри вместе ходили в школу к мисс Пеминто через дорогу, –  может, приютит меня на ночь.

– Какой смысл искать приют на одну ночь? Ты больше не вернешься в этот дом.

– Отчего же? Мне больше некуда идти. Думаете, меня выгонят с позором? Завтра утром я первым делом вернусь сюда и, даст бог, проясню все с отцом.

– Говорю тебе, Лу, это невозможно! –  горячо воскликнул молодой человек. –  Вернуться в дом этого человека после того, как он только что тебя оскорбил, –  ну уж нет! Я же обещал, что буду верен тебе, что бы ни случилось. Ты больше не переступишь этот порог. Завтра я сниму тебе квартиру.

– Слыхала я о таких, –  резким ледяным тоном сказала Луиза. –  О тех, которым снимали квартиру, а потом дело иногда доходило до кареты и мопса, но это не для меня, благодарю покорно!

Эту молодую женщину никак нельзя было назвать диким лесным подснежником, чьи лепестки никогда не оскверняло ядовитое дыхание, но она была по-своему непреклонной и чистой.

– Лу! –  возмущенно воскликнул Уолтер. –  Неужели ты считаешь меня негодяем? Как ты можешь заподозрить меня хотя бы в одной недостойной мысли в такую минуту?

– Прошу прощения, мистер Лейборн. Вы действительно добрый и верный, –  с раскаянием ответила мисс Гернер, –  но мир кажется мне абсолютным злом, раз мой собственный отец, на которого я работала, которому прислуживала с самого детства, может меня выгнать.

– Ты не вернешься в его дом. Если хочешь, можешь переночевать у мисс… как ее там, а завтра отправишься в пансион. Там ты будешь в безопасности. А я зайду к твоему отцу, скажу, где ты, и объявлю, что ты с ним порвала.

– Порвала с ним… –  жалобно повторила девушка. –  А ведь было время, когда отец был для меня всем.

Не теряя времени, Уолтер направился к универсальному магазину миссис Мурджис. Разбуженная настойчивым звонком и заранее напуганная возможным известием о пожаре или дурными новостями от замужней дочери из Боллз-пойнта, хозяйка впустила их с Лу в довольно темный коридор. Однако миссис Мурджис оказалась добра, выслушала печальную историю Лу с сочувственным «ай-я-яй» и «что ты говоришь?» и радушно сказала, что девушка может разделить кровать с Мэри. Таким образом Лу была благополучно устроена на ночь.

– Хочешь ты того или нет, но завтра же едешь в пансион, –  настойчиво повторил молодой человек при расставании. –  Будем считать безобразное поведение твоего отца знаком. При всем твоем упрямстве ты должна уступить.

– Хорошо, я поеду в пансион, –  обреченно ответила Лу. –  По крайней мере это все уладит и позволит вам беспрепятственно жениться на молодой леди с Фицрой-сквер. Кому какое дело, что станет со мной, если уж моему собственному отцу все равно.

– Но мне есть до тебя дело! –  возразил Уолтер.

Они стояли в темном коридоре, прямо у крутой маленькой лестницы, по которой поднялась добродушная миссис Мурджис, чтобы подготовить место для нежданной гостьи, и Уолтер испытал сильное искушение вновь поддаться греху темной тропинки в Темс-Диттоне, но если тогда это показалось Лу подлостью, то теперь будет выглядеть еще хуже. Так что он сдержался и лишь искренне по-братски пожал ее руку.

– Будь что будет, –  прочувствованно сказал он, –  но не забывай: я тебя не брошу.

Поклявшись так, он пожелал ей доброй ночи и вернулся к терпеливому четвероногому, томившемуся по своей конюшне.