То был из тех волшебных дней,

Что осенила благодать:

Хоть ветер дул куда хотел,

Он бурей не пытался стать.

Он веял с севера теплом,

А с юга он прохладу нес,

С востока –  аромат лугов,

А с запада летел без гроз.

Миссис Гернер, задобренная лестерширским пирогом с телятиной и доброй порцией эдинбургского эля, оказалась сговорчивее, чем они ожидали. Помня о репутации, которая всегда была в ее жизни прочной опорой, она поначалу пустилась в рассуждения о том, как это неприлично, когда молодой джентльмен увозит юную леди гулять на целый день, если только в кругу друзей или знакомых этих двоих нет определенного понимания, что они водят дружбу. Уж она-то повидала хорошие манеры, прежде чем личные невзгоды вырвали ее из того круга, где она родилась и выросла, так что прекрасно разбиралась в этом вопросе. Молодые люди, которые водят дружбу, могли ехать куда захотят, а которые нет, должны были чтить предрассудки строгого общества.

Уолтер слегка покраснел от этих замечаний, а Лу нахмурилась, прикусила губу и попыталась наступить бабушке на ногу под столом.

– Что вам строгое общество, миссис Гернер? Вы же, надеюсь, понимаете, что я не негодяй.

– Я всегда считала вас джентльменом во всех отношениях, –  сказала старая леди, выливая себе последний бокал эдинбургского из пивоварни Янгера.

– Тогда не сомневайтесь: ваша внучка будет в безопасности под моей опекой. Я просто хочу ненадолго вывезти ее на свежий воздух. Смотрите, какая она бледная.

– Я и сама чувствую нехватку свежего воздуха, –  почти простонала пожилая дама, –  но о моей внешности никто не беспокоится.

Уолтер почувствовал себя неуютно.

– Разумеется, дорогая миссис Гернер, если вы хотите поехать с нами… –  обреченно начал он.

Страшно было представить эту старуху рядом с собой на козлах, а назад ее вряд ли посадишь –  не дай бог, вывалится и распластается на мостовой. А он хотел остаться наедине с Лу, провести долгий солнечный день на проселочных дорогах, в тени бузины и боярышника, у извилистой реки. Поговорить о Шекспире, Китсе и Байроне, картинах, своих надеждах, своем будущем –  обо всем том, что эта неученая бедняжка Лу, казалось, понимает даже лучше, чем Флора Чамни.

Но миссис Гернер сжалилась над ним.

– Нет, водить дружбу надо вдвоем. Я буду только обузой. К тому же в последние годы я так мало дышала свежим воздухом, что у меня от него может закружиться голова. Ладно уж, пусть едет, развлекается; юность –  время счастья, –  сказала она с унылым вздохом.

Так или иначе, согласие было получено, а больше мистера Лейборна ничто не волновало.

– Если погода будет хорошей, я заеду за тобой завтра в одиннадцать, –  сказал он.

Лу старалась не выказывать свой восторг. В конце концов, напомнила она себе, его доброта была всего лишь из чувства жалости.

Уолтер ушел, странно довольный тем, что добился своего. Мысль о завтрашней вылазке его воодушевляла. Он удивлялся собственной радости и думал: «В ней есть что-то свежее и оригинальное. Наверное, поэтому мне так нравится ее общество. Или дело в том, что мне не стоит увлекаться ее компанией? Не следует думать ни о ком, кроме милой малышки Флоры, которая будто создана специально для меня? Интересно, почему Ева послушала змея? Была ли она такой уж испорченной или просто настолько заскучала с Адамом?»

Следующий день выдался чудесным и благоухающим, почти летним, и настроение Уолтера Лейборна поднялось до предела. Когда молодой человек вошел на двор платной конюшни, бричка для него была уже готова. Он предусмотрительно решил забрать экипаж самостоятельно, а не распорядиться подать его на Фицрой-сквер. И хотя он не видел в своих планах ничего предосудительного, все же предпочел, чтобы ни Марк, ни мисс Чамни не узнали об этой прогулке.

Он промчался по Войси-стрит, поразив ребятишек в сточной канаве великолепием светло-серого плаща и белой шляпы. Лу была готова. Она надела рубиновое платье, его подарок, чтобы сделать ему приятное. Черная кружевная шаль, которую миссис Гернер одолжила ей по такому случаю, укутывала покатые плечи, подходящая шляпка, искусно сшитая из всяких обрезков, кокетливо держалась на смоляных волосах, таких густых, что можно было обойтись без дополнительных украшений. Отец, который знал о поездке и не выразил неодобрения, дал ей три с половиной шиллинга на новую пару перчаток. Результат оказался удовлетворительным, и мисс Гернер выглядела необыкновенно красивой –  настолько, что Уолтер был почти ошеломлен.

– Ого, да ты сегодня затмила «Ламию»! –  воскликнул он. –  А я-то думал, что запечатлел тебя в лучшем виде. Но сейчас в тебе больше жизни, больше красок –  видимо, все от того, что ты выглядишь такой счастливой. Бедное дитя, кто бы знал, что мысль о прогулке за город доставит тебе столько удовольствия!

– Дело не в прогулке, а в возможности побыть с вами, –  почти непроизвольно ответила девушка.

Уолтер слегка покраснел –  так же, как вчера, во время неловких рассуждений миссис Гернер про «водить дружбу», –  но промолчал, и следующие полмили делал вид, что занят лошадью.

Они выехали из Лондона по Бейсуотер-роуд. Долгое время бесконечной чередой мелькали виллы, сады, террасы, отдельно стоящие дома и коттеджи на нескольких хозяев, но стоило пересечь Хаммерсмитский мост, как они оказались будто бы в сельской местности. Уолтер въехал в Ричмонд-парк через ворота Шин-Гейт и пересек его красоты по самым диким и пустынным дорогам до ворот Кингстон-Гейт. Лу тихонечко вскрикивала от восторга при каждой смене пейзажа: олень, выскочивший из молодого папоротника; изогнутые вязы над дорогой; рощицы сосен, елей и нежных лиственниц, где среди подлеска мелькали маленькие серые кролики. Все это было для Луизы Гернер настолько же внове, насколько жизнь и весь мир –  для статуи царя Пигмалиона, которую милостивая богиня наделила сознанием.

Уолтер медленно ехал через парк. Для художника весенний пейзаж был всегда свежим и восхитительным, но он хотел посмотреть, какое впечатление красота природы произведет на Луизу. Некоторое время она молчала, только смотрела, затаив дыхание и чуть приоткрыв рот, выражая удовольствие только редкими восклицаниями, потом наконец заговорила.

– Теперь меня это уже не так удивляет.

– Что именно?

– Китс и Байрон. Я никак не могла понять, откуда они брали все свои прекрасные мысли, но теперь вижу, как чудесен мир: неудивительно, что в нем есть поэты. На Войси-стрит поэты не заведутся.

– Вряд ли можно стать хорошим певцом без знакомства с природой. Но Крабб[70] мог бы найти свою музу даже на Войси-стрит. Так значит, мир кажется тебе чудесным, Лу? Но Ричмонд-парк –  это лишь маленькая часть того мира, который знал Байрон.

– Мне кажется, я видела все, что видел он, –  ответила Лу. –  Когда я ночью, пока бабушка спит, читаю «Чайльд Гарольда» –  не лениво пролистываю, как какой-нибудь роман, но прямо-таки заглатываю, –  я словно оказываюсь рядом с ним. Спроси вы меня, на что похоже Женевское озеро, или горы, или Рим, я не отвечу, но чувствую их у себя в голове –  и воду, и небо, и теплый сладкий воздух, и все это предстает передо мной так же ясно, как на картине.

– Сильное воображение –  довольно опасный дар, Лу, –  глубокомысленно заметил Уолтер.

– Правда? Что ж, иногда мне кажется, что я была счастливее, пока не узнала, что на свете есть поэты. Конечно, мне и тогда несладко жилось, но это была тупая тоска, которая не так уж меня и ранила. Если я уставала, то могла лечь спать и забыть о своих бедах. Не думаю, что в то время мне снились сны. А теперь я места себе не нахожу –  иногда мой разум пылает, и у меня возникают всякие мечты и стремление к лучшей жизни!

Эта речь, произнесенная с безрассудной откровенностью, которая была свойственна Лу, заставила мистера Лейборна несколько призадуматься.

– Скажу как есть, Лу, –  начал он вскорости. –  Если бы ты только позволила мне осуществить мои планы о твоей учебе, то смогла бы вести такую яркую и счастливую жизнь, о какой мечтает любая девушка. Представь, сколько дверей открыло бы для тебя образование. Можно было бы получить место гувернантки или компаньонки в семье, которая разъезжает по континенту, и тогда ты увидела бы Швейцарию, Италию и все места, где путешествовал Чайльд Гарольд. Просто подумай.

– Я все обдумала и не хочу быть вам обязана, –  прямо ответила Лу. –  Я не хочу, чтобы меня учили, делали лучше, чем я есть. Я лишь еще сильнее прочувствую свое унижение.

– Да что ж ты все об этом твердишь, голубушка! В бедности нет ничего унизительного.

– Может, и так. Судя по всему, некоторые умеют выставить бедность красивой. Встречаются такие в романах. Но грязь унизительна, а мы грязные, но не потому, что не моемся или плохо убираем, на это я не жалею сил; просто все вокруг нас такое ветхое, обшарпанное и неряшливое; грязь как будто проникла в поры дома и нарастает на бабушку, чем дальше она стареет. Красивые слова звучат унизительно, если их неправильно произносить и неверно употреблять, как она; унизительно не иметь возможности оплачивать свои расходы, как мы; рассказывать сказки о картинах, как отец. Вам не под силу меня вытащить –  я увязла во всем этом по самые уши.

– Право, Лу, ты неисправима! –  воскликнул Уолтер, крайне раздосадованный таким упрямством мисс Гернер.

Он хотел сделать для нее что-то полезное, чувствуя, что уже оказал ей медвежью услугу, подняв ее разум над убогим уровнем ее обыденного окружения.

– Чем мне тебе помочь, Лу? –  вскричал он.

– Оставьте меня, где я есть. Я не хочу, чтобы меня учили презирать отца. Если пожелаете, можете время от времени дарить мне один счастливый день, как сегодня. Я готова ждать следующего вечность.

Уолтер не знал, что ей ответить, так как начинал думать, что эта поездка в деревню, затеянная из чистой благотворительности, вроде летних пикников для детишек из бедных школ, которые устраивают филантропы, была ни к чему. Лу, при всей своей грубости и неотесанности, была рискованно интересной молодой особой для художественного ума –  возможно, даже более интересной благодаря своей неординарности. Нельзя больше ездить с ней на такие прогулки, если он хочет жениться на Флоре Чамни.

Но хочет ли он на ней жениться? Конечно, да: милая малышка Флора, которая так его любит. Он уже давно разгадал ее секрет. Славная малышка Флора, чей голосок чудно сочетается с его собственным, чья маленькая ручка вздрагивает, когда он случайно ее касается. Невинная малышка Флора, которая карабкается на крутую гору искусства с коробкой мелков, до посинения малюя Гульнар и древних нищих. Как не полюбить эту прелестную маленькую девочку, особенно когда Марк Чамни так очевидно на это рассчитывает?

Мистер Лейборн погрузился в серьезные размышления чуть ли не на четверть часа. К тому времени они добрались до Кингстона, проехали через веселый рыночный городок с причудливыми фронтонами, где все дышало стариной, затем спустились вдоль Темзы к деревенькам Темс-Диттон и Моулси. Лу глазела по сторонам распахнутыми от восхищения глазами. Строгая аллея, огибающая дворцовый парк, рябь на прозрачной воде, прелестные виллы с яркими клумбами тюльпанов и ящиками гиацинтов, ранние розы на южных стенах, сады вокруг коттеджей, полные благоухающих желтофиолей, –  мир истинной красоты после Войси-стрит.

– Ладно, Лу, –  сказал мистер Лейборн, отложив серьезные размышления на потом. –  Пора подумать, где бы нам остановиться. Я собираюсь прокатить тебя не только по дороге, но и по реке. Я знаю одну милую маленькую гостиницу в Темс-Диттоне, где нас накормят сытным обедом, а пока его будут готовить, свожу тебя на лодке к мосту у дворца Хэмптон-Корт, сможем там высадиться и прогуляться по дворцовым садам: спешить нам некуда, еще рано.

– Пусть бы этот день длился вечно, –  вздохнула Лу. –  До чего же все прекрасно!

– Дорога домой будет еще приятнее, ведь мы поедем в свете луны.

– Да, но это будет означать конец прогулки!

Они подъехали к маленькой гостинице –  тихому постоялому двору, мало кому известному, кроме лодочников. Здесь Уолтер поручил лошадь заботам дружелюбного конюха.

– Изрядно вы его подзагнали, сэр! –  заметил тот.

– Мы приехали из Лондона. Не так уж это и далеко.

– Так-то оно так, сэр, но ему, похоже, от этого не легче.

– Тогда запарь ему ведро овса да устрой поудобнее. До восьми часов он не понадобится.

– Сделаю, сэр!

Уолтер отправился на поиски лодки. На маленькой отмели прямо перед гостиничным садом лежало несколько суденышек. Он выбрал с виду самое легкое и яркое, и вот они уже скользили по чистой воде к Хэмптону, между пасторальными берегами, окаймленными камышом в тени ив. И тут началась беседа. Уолтер лениво окунал весла в воду, лодка медленно шла против течения.

Как он говорил! Взгляды и замыслы изливались так свободно, словно Лу была его вторым «я», духовным близнецом, разум которого природа настроила на его собственный, –  так прекрасно она, казалось, его понимала, а все ее слова так перекликались с его мыслями…

Что может превзойти восторг двух душ, находящихся в полной гармонии? Единственный длинный летний день беззаботной беседы между такими товарищами остается воспоминанием, которое переживет все мещанские удовольствия и не потускнеет за всю жизнь. Никогда в жизни Уолтер Лейборн не был так счастлив. Склонившись вперед и медленно погружая весла в воду, он делился с Луизой Гернер мечтами, надеждами, желаниями. Они помедлили на реке, не обращая внимания на бег времени, затем высадились и прогулялись по чопорным старомодным садам с восхитительными аллеями цветущих каштанов, спокойными искусственными водоемами и знаменитым бассейном с золотыми рыбками. А разговор все не утихал, и время было забыто.

– Как бы я хотел иметь такую сестру, как ты, Лу! –  сказал Уолтер, когда они стояли бок о бок в Хоум-парке, глядя вниз на гладкую воду по ту сторону железных перил. –  Я бы сделал из тебя художницу, и мы бы так с тобой дружили!

– Сделаете художницу из своей жены! –  с легкой горечью ответила Лу. –  Эта прелестная мисс Чамни, с которой вы помолвлены… помнится, вы говорили, что она очень хорошо рисует.

– Она не лишена таланта, но пройдет немало времени, прежде чем у нее выйдет то, что я назвал бы живописью. И у нее не такой смелый ум, как у тебя, Лу: она не такой товарищ для мужчины, как ты. Чтобы с ней ужиться, нужно петь дуэтом или говорить о последней прочитанной ею книге, а вот ты, похоже, меня понимаешь и поддерживаешь, следуешь за моими мыслями, даже если они ведут тебя во мглу. Когда сейчас говорил с тобой об Эсхиле, я видел, что ты пошла со мной в темный зал, где Агамемнон, стеная, умирал в своей ванне. Флора только содрогнулась бы и сказала: «Как ужасно!»

– Зато она хорошо образованна и, должно быть, знает гораздо больше меня.

– Она знает понемногу обо всем и ничего досконально. Ее суждения не так глубоки, как твои, Лу. Только не думай, что я умаляю ее достоинства: она милая Крошка и умна на женский манер, в высшей степени женственна. Если бы все девушки были такими, как она, никто и речи не заводил бы о равенстве полов. Все равно что ставить в один ряд дуб и первоцвет, растущий у его подножия, –  так и равнять Флору с грубым сильным мужчиной.

– Звучит как высокая оценка.

– Да, она славная малышка. Но по поводу моей помолвки с мисс Чамни ты ошибаешься, Лу. Вообще-то мы с ней не помолвлены.

– Но все будто бы идет к тому, как мне видится, –  возразила Лу. –  Вы говорили об этом как о решенном вопросе еще полгода назад, и с тех пор вечно крутитесь возле нее, все вечера проводите в ее доме.

– За исключением тех, которые я провожу на Войси-стрит.

– За исключением вечеров, когда вы заходите к отцу поговорить о картинах.

– И остаюсь поужинать –  у меня что-то развился извращенный вкус к печени, бекону, сосискам и требухе, –  смеясь, сказал Уолтер.

На лбу Луизы пролегла тень, и ему не терпелось ее рассеять.

– В одном можешь не сомневаться, Лу, –  сказал он, –  женюсь я на мисс Чамни или нет, я навсегда останусь тебе верным другом и буду так же заботиться о твоем благополучии, как если бы ты была моей сестрой.

– Легко обещать, –  скептически заметила Лу, –  но откуда вы знаете, понравится ли это мисс Чамни, когда она станет вашей женой? Да и с чего бы ей печься о ваших друзьях навроде меня?

– Она будет заботиться обо всех, кто мне дорог.

– Это может быть, но что ей до кого-то с Войси-стрит? Она не будет привечать тех, кто торгует подержанной одеждой, вот уж вряд ли. Но давайте не будем о грустном. Расскажите мне еще что-нибудь об Асхиле.

– Эсхиле! –  уточнил Уолтер и повиновался приказу девушки.

Гораздо приятнее распространяться о великой трилогии, чем обсуждать сомнительный и запутанный вопрос его будущих отношений с Флорой Чамни и Луизой Гернер. Он хотел бы исполнить долг перед обеими и угодить всем. Довольно трудная задача.

Агамемнон и Орест помогли вернуть беседу в приятное русло, и, забыв о возможном из-за их долгого отсутствия ущербе для ужина, заказанного в «Черном лебеде», они медлили под каштанами и в живописном старом саду, хранившем воспоминания о «веселом монархе» Карле[71] и голландце Вильгельме[72].

Вдохновившись окружающей обстановкой, мистер Лейборн оставил Ореста фуриям и прочитал Лу краткую историческую лекцию, испытав, насколько легко и приятно открывать врата знания острому и восприимчивому юному уму.

– Вот что я скажу тебе, Лу, –  заключил он, –  таких, как ты, итальянцы называют «sympatica» –  душевная, и с тобой легко, как ни с кем! Когда я думаю, как мало ты знаешь и как много понимаешь, я просто поражаюсь.

Лу покраснела от его похвалы, и ее лицо засияло тем ясным светом молодости, который свидетельствовал о счастье.

Они долго бродили по саду, медленно возвращались к лодке, и мистер Лейборн не слишком старательно греб обратно к «Лебедю». Когда они причалили к небольшим мосткам у гостиничного садика, солнце уже клонилось к западу.

– Не волнуйся из-за заката, –  сказал Уолтер, когда Лу заметила, что уже поздно. –  По дороге домой нам будет светить луна. Поездка через Кингстон-Хилл по старой портсмутской дороге просто великолепна в лунном сиянии!

В «Черном лебеде» было очень тихо. Лодочники –  основные клиенты прибрежной гостиницы –  уже разошлись. Уолтер и Лу были полностью предоставлены себе, как будто остались одни в мире, что принадлежал только им. Пожилой официант проявил почти отеческий интерес к их благополучию, мягко пожурил за то, что позволили превосходному ужину перетомиться, и обслуживал их с нежной заботой.

К счастью, ни мистера Лейборна, ни его спутницу не особо заботило, превратились ли тушеные угри в кашу и зажарился ли утенок до углей. Уолтер заказал бутылку ледяного «Мозельского» –  этот бодрящий напиток Луиза попробовала впервые. Они ели пирог из крыжовника со сливками, который понравился им больше тяжелых блюд, поданных до того. В целом ужин удался –  а по крайней мере одному из двоих показался райским пиршеством. Они засиделись за столом, как мешкали на каждом шагу того приятного дня. Заботливый официант принес пару восковых свечей, и луна светила через теперь уже открытое окно деревенской гостиной, пока они все еще наслаждались восхитительным пирогом, счастливо не осознавая тот факт, что основной источник наслаждения мог таиться в «Мозельском».

Но даже пирог со сливками должен когда-нибудь закончиться. Заботливый официант убрал со стола с той деликатной нерасторопностью, которая придавала его манерам особый шарм: забирая стаканы по одному и нежно смахивая крошки на поднос. Лу подошла к окну. Безмятежная река журчала под лунным светом, такая непохожая на мрачный Флегетон[73], который она иногда наблюдала с моста Ватерлоо! Противоположный берег темнел на фоне ясной темной лазури неба, тенистые ивы макали ветви в бегущую воду, торжественные тополя вздымались в синеву, словно шпили.

– Боюсь, уже очень поздно, –  встревоженно сказала Лу, оглянувшись на Уолтера, который сидел, поставив локти на стол и глядя перед собой в какой-то странной задумчивости. –  Как это «Мозельское» заставляет забыть обо всем! Я даже не вспоминала о времени.

– А зачем о нем вспоминать? –  спросил Уолтер, очнувшись от своих мыслей. –  Мы так счастливы, правда? Счастливее просто невозможно. Что нам с тобой какое-то время?

– Для меня это важно, –  встревоженно ответила Лу. –  Бабушка не сказала, когда нужно быть дома, а я забыла спросить, сколько мне можно гулять. Но она точно очень рассердится, если я приеду так поздно, а уж об отце я вообще молчу. Он страшен в гневе.

– Тебе не стоит его бояться, если я буду рядом, –  сказал Уолтер, взглянув на часы и стараясь не показать Луизе, что было позже, чем он предполагал. –  Во сколько твои родные ложатся спать?

– Да по-разному: когда в одиннадцать, когда в двенадцать, а когда и в десять, если отец не в духе. Он обычно рано идет спать, если чем-то расстроен.

– Полагаю, мы вернемся раньше двенадцати, –  сказал Уолтер, стараясь выглядеть беззаботно. Он чувствовал себя виноватым, что не уследил за временем. Вряд ли это было пристойно даже в богемном обществе –  задерживать молодую леди на прогулке до полуночи.

– Раньше двенадцати! –  в ужасе вскричала Лу. –  Но это ужасно поздно! Отец точно будет в ярости.

– Он тебе и дурного слова не скажет. Я поговорю с ним и все объясню.

– Если он вас послушает, –  заметила Лу, все еще напуганная мыслью об отцовском гневе. –  Он такой бешеный, когда выходит из себя: ничего не видит и не слышит.

– Я его успокою, положись на меня. А теперь пойди надень свою шляпку, пока нам подают экипаж.

Лу побежала за шляпкой и шалью, а Уолтер распорядился немедленно готовить бричку.

Был уже одиннадцатый час, и надежды добраться до Войси-стрит до полуночи почти не оставалось.