Зачем тебя из гроба вынимают?

Ты –  светлая, блаженная душа,

Я ж к огненному колесу прикован…

Когда они прибыли на Фицрой-сквер, еще и десяти не было, поэтому мистер Чамни настоял, чтобы друзья заглянули на «прощальный кубок» –  в этот раз наполненный бренди с сельтерской водой. Он устал и во весь рост растянулся на просторном старом диване, но все же дал себе труд заказать дочери одну из своих любимых песен.

– Спой нам «Райскую обитель», Фло, –  попросил он, и девушка послушно села за пианино и начала исполнять печальные стихи Кэролайн Нэрн, однако в середине второго куплета внезапно умолкла и разрыдалась.

Уолтер тут же подскочил и нежно склонился к ней: не заболела ли она? Не устала ли? Отец удивленно оглянулся.

– В чем дело, Крошка?

Не обратив внимания на беспокойство художника, она отошла от пианино, опустилась на колени у дивана отца и обвила руками его шею.

– Прости, что я такая глупая, папочка, –  сказала она очень тихо, чтобы ее мог слышать только он, –  но я не выношу песен, в которых говорится о разлуке. Ты ведь не оставишь меня, правда, миленький? Будешь заботиться о себе, станешь здоровым и сильным и никогда меня не покинешь?

Он прижал ее к груди и нежно поцеловал.

– Да будет Господь к нам милостив, дорогая, и продлит наши совместные дни! –  сказал он мягко. –  А я буду стараться их не сократить. Ступай-ка наверх, малышка, ты устала и немного расстроилась. Хотя ты была такой веселой, пока мы ехали из Ричмонда!

– Да, папа, я иногда забываюсь. Но эта песня вселила в мое сердце внезапный страх. Так глупо, правда? Песня о несчастном старике, которому, наверное, было лет семьдесят-восемьдесят. При чем тут ты, чьи силы в самом расцвете?

– Очень глупо, Крошка! И так по-детски, что ты вполне заслужила свое прозвище. А теперь пожелай нашим друзьям доброй ночи и отправляйся спать, дорогая. Ты явно устала.

Джентльмены, которые тактично отвлеклись на другие дела во время этого короткого диалога (один разглядывал дремлющих канареек, другой листал страницы нотной тетради), теперь вышли из задумчивости и пожелали Флоре доброй ночи, каждый на свой манер: мистер Лейборн с томной нежностью, но с некоторой долей сомнения, нерешительности, словно не мог до конца доверять слепому порыву сердца; доктор с задумчивой серьезностью на мгновение задержал маленькую ручку, положив палец на тонкое запястье.

– Пульс слишком быстрый, –  сказал он, –  но ночной отдых восстановит ваши силы. Перемена обстановки будет очень полезна и вам, и папе.

Доктор немедленно ушел, Уолтер последовал за ним. На площади не было ни души, кроме одинокой женской фигуры у ограды, смотревшей на дом мистера Чамни. Доктор Олливант остановился, издали взглянул на нее и заметил:

– Интересно. Такое впечатление, что она наблюдает за домом Чамни.

Пока он говорил, женщина перешла на другую сторону площади.

– Полагаю, еще одна горемыка, –  со вздохом сказал доктор. –  Мне показалось, или она действительно следила за домом, когда мы выходили?

– Честное слово, я никого не видел, –  поспешно ответил Уолтер.

– Вы, вероятно, смотрели на звезды, ведь она стояла прямо напротив нас. Доброй ночи.

– Доброй ночи!

Они как раз подошли к двери мистера Лейборна и расстались без особой теплоты. Уолтер вставил ключ в замок, но слегка замешкался, ровно настолько, чтобы прямая спина доктора скрылась за углом, а затем положил ключ обратно в карман и поспешил следом за женщиной. Она не ушла с площади. Уолтер обнаружил ее у перил с другой стороны дома, лицо почти скрыто толстой черной вуалью, надежно закрепленной под подбородком. Однако он узнал ее, несмотря на маскировку.

– Лу! –  воскликнул он. –  Что ты здесь делаешь, дитя?

– Не знаю… Ничего. Дома было так тоскливо, и я вышла прогуляться. Тосковать ведь можно и на улице, а не только в душной комнате с бабушкой. К тому же я знала, где вы будете, поэтому пошла постоять у окна –  за компанию.

– Бедняжка! –  с безграничным сочувствием отозвался он. –  Да разве это компания? Уж лучше бы ты провела вечер в обществе моих книг.

– Конечно, лучше, если б мне было дозволено их читать. А мне нельзя –  по крайней мере, пока бабушка не уснет. По ее мнению, открывать книгу –  это верх бесстыдства. Я иногда читаю часов до трех ночи. Кажется, уже знаю «Абидосскую невесту»[69] наизусть. А потом меня шпыняют из-за догоревшей свечи.

– Не говори так, Лу: слово «шпыняют» не для женских уст.

– Значит, чихвостят.

– Еще хуже. Неужели нельзя просто сказать «ругают»?

– Оно, наверное, можно, но «шпыняют» мне больше подходит, если меня и впрямь изводят и шпыняют с утра до ночи. Я разве виновата, что вещи нынче дороже, а налоги выше? А они обращаются со мной так, будто это моя вина.

Старая закваска иногда играла в бедной Луизе, несмотря на благородное влияние, вызвавшее столь быстрые перемены. Сегодня ее настрой был далеко не кротким. Она знала, что погружается в былое уныние, за которое до отвращения ненавидела себя и свое окружение, но в ее душе сейчас царил угрюмый гнев, делавший ее равнодушной к собственному унижению. Какой смысл в этих языковых тонкостях? Ей никогда не стать леди. В «старые добрые» времена работорговли для несчастных из числа угнетенной расы не играло роли, была их кожа темнее или светлее. Кабала не знала оттенков. Этот ненавистный закон любую смуглую кожу считал черной. Так и с неволей Луизы у хозяина по имени Бедность. Какой смысл в ее слабых стремлениях к утонченности, если белее ей не стать?

– Толку-то отучать меня от вульгарных слов? Мне все одно не стать такой, как она, –  угрюмо кивнула она в сторону дома мистера Чамни.

– Потому что ты можешь подняться над вульгарностью, –  ответил художник, не оспаривая ее утверждения. –  Для этого у тебя достаточно ума. Ну хорошо, Лу, я открою тебе секрет. Только давай пойдем к Войси-стрит; на нас будут косо смотреть, если мы продолжим тут стоять.

– Людям навроде меня все равно, кто как посмотрел.

– Твой любимый Байрон сказал бы «вроде меня», но я понял. Не знаю, что с тобой сегодня, Лу: ты сама на себя не похожа.

– А вот и нет: похожа больше, чем за долгое время. Я-то изо всех сил старалась походить на кого-то другого. Не на нее, конечно! –  Она вновь дернула головой. –  Это, ясно дело, невозможно. Девушки навроде… вроде меня не могут равняться с совершенством. Все равно что пытаться отмыть негров добела –  настоящих, а не гримированных актеров. Хотя я и впрямь пыталась стать чуточку лучше, но сегодня вечером у меня случился приступ хандры –  или злобы, уж не знаю, для меня это все одно, –  и я вышла из дома, чтобы убежать от себя, если только смогу.

– Бедная Лу! –  пробормотал Уолтер тем же сочувственным тоном –  нежно, словно пытался утешить капризного ребенка. –  Бедная глупая нетерпеливая Лу! Что ж, пора рассказать тебе мой большой секрет.

– Что вы скоро женитесь, я полагаю?

Некоторые женщины в таком настроении, какое было у нее сейчас, получают жестокое удовольствие, произнося вслух то, что их ранит.

– Ничего подобного! Я… ну… честно говоря, в последнее время мысли о супружестве немного меня смущают. Хотя Флора –  услада моей души! Отрицать это было бы на грани измены. Но дело в том, что мужчина должен понять, подходит ли конкретный вид сладости именно ему, и быть совершенно уверенным, что этот мед никогда не приестся: некоторые, к примеру, любят с горчинкой… А мне, к несчастью, отлично удается скрывать от себя свои предпочтения.

Это было сказано так легко и откровенно, словно он беседовал с приятелем, а не с девушкой.

– Если ваш большой секрет не в этом, то об чем тогда? –  все еще угрюмо спросила Лу.

– Да ведь он о тебе, милая Луиза! Еще очень давно, когда только начал «Ламию», я решил немного отблагодарить тебя за доброту –  за то, что согласилась мне позировать.

– Доброту! –  презрительно повторила девушка. –  Будто мне самой не приятнее сидеть и слушать стихи, чем драить полы или бегать по поручениям.

– Я рад, что тебе не было неприятно, и все же ты была ко мне добра. Я решил что-нибудь для тебя сделать и, поняв, какая ты умница, подумал, что в качестве благодарности дам тебе образование. «Если картина будет иметь успех (а я ставил свое решение в зависимость от успешности картины), – думал я, –  то отправлю Лу на три года в лучший пансион, какой только смогу найти. К концу этого срока она станет образованной юной леди и сможет зарабатывать себе на жизнь подобающим образом». Молодых женщин теперь не так ущемляют, как раньше: в наши дни слабому полу открыты телеграфные конторы, торговые дома и бог знает что еще.

Что ж, картина пока не удалась –  если честно, я ее даже не отправил. А вот «Эсмеральда» –  ты для нее тоже позировала, –  первая работа, которую у меня взяли на выставку, и она даже получила хорошие отзывы в газетах. Так что, получается, мне все-таки повезло, Лу.

– Я рада этому, –  сказала она, слегка смягчившись.

– И, поскольку промедление опасно, я решил поскорее закончить картины, для которых ты позируешь, а потом тотчас же отправить тебя в школу.

К его неприятному удивлению, девушка решительно покачала головой.

– В школу я не поеду. С вашей стороны очень мило подумать об этом, и я вам благодарна. Но я не хочу. На леди меня не выучат, а идти в гувернантки… я бы не смогла спокойно сидеть и толковать детям грамматику с географией, даже будь это мой единственный шанс избежать голодной смерти. Я довольно быстро считаю и могла бы узнать все, что нужно для работы в конторе, в местной вечерней школе –  у мистера Примроуза на Кейв-сквер. Но после того, как вы закончите свои картины, я планирую эмигрировать. У меня была тетя, она уехала в Австралию, и я иногда хочу вырваться с Войси-стрит по ее примеру, подальше от бабушкиных придирок.

Уолтер Лейборн содрогнулся. Перед ним была сильная духом молодая женщина, для которой он ничего не мог сделать, так спокойно рассуждавшая об одиночном путешествии к Антиподам.

– Передать не могу, как ты меня огорчила, –  сказал он. –  Обдумай все спокойно и постарайся взглянуть на вопрос под другим углом. Взвесь все преимущества образования.

– Чем оно мне поможет, кроме как поставит выше моего положения? –  угрюмо возразила Лу. –  И заставит ненавидеть Войси-стрит еще больше, чем сейчас. Образование не даст мне нового отца –  хотя я люблю его таким, какой есть, –  или новую бабушку. Оно не поставит меня в один ряд с вашей образцовой молодой леди с Фицрой-сквер.

– Да она просто не дает тебе покоя, дитя! А ведь образование и вправду могло бы поднять тебя до ее уровня! Только в нем ее нынешнее превосходство. Ее привлекательность лежит в утонченности натуры, не испорченной вульгарными ассоциациями.

– В отличие от моей, –  вставила Лу. –  Вульгарность не смоешь. Что толку прятать ее под английской грамматикой, французским языком, музыкой, рисованием и знанием географии? Все одно как если бы отец покрыл лаком плохую картину –  может, она и смотрелась бы чуть лучше, но дурной рисунок и искаженные цвета никуда бы не делись.

– Да ты философ! –  сказал художник, несколько задетый, что его благородные порывы были отринуты таким образом. –  Что ж, уступаю твоему высшему мнению. Я умолкаю.

– Теперь вы на меня сердитесь! –  воскликнула Луиза, тут же уловив перемену в его тоне. –  Не считайте меня неблагодарной. Если б я впрямь была таковой, позволила бы вам тратить деньги на невозможное. Что до образования, –  продолжила она с горьким смехом, –  рассчитывать на него –  это роскошь, которую люди нашего класса не могут себе позволить. Я умею только читать, писать и подбивать счета для бабушки да еще не уступать молочнику, когда он требует платы в полпенса, которого у нас нет. Мне и этого довольно. Вряд ли я могла бы любить Шекспира и Байрона больше, чем сейчас, даже с хорошим образованием.

– Может, и нет, но смотрела бы на них более критическим взглядом.

– То есть выискивала бы в них недостатки? Тогда я не хочу быть критичной!

– Что за нудная и упрямая девчонка!

– О, вам не вытащить меня из трясины –  я там родилась. Вы ненадолго изменили мою жизнь, осветили ее, но, когда картины будут окончены, прощай свет. Вы со мной развяжетесь.

– Развяжусь? Как ты можешь такое говорить, Лу, когда я хочу быть тебе верным и преданным другом –  как если бы мы были братом и сестрой? Беда в том, что чудовищные законы общества –  созданные, разумеется, для обуздания негодяев –  почти не оставляют возможности для дружбы между мужчиной моего возраста и девушкой твоего. Если ты не позволишь отправить тебя в школу, я не знаю, что мне еще сделать, чтобы доказать свою дружбу. Честное слово, только сегодня днем я размышлял об этом в Ричмонде.

– В Ричмонде! –  воскликнула Лу. –  Так вот где вы с ними были? Я видела, как вы все выходили из экипажа.

– Глупая девчонка, к чему тратить время на слежку за другими?

– Ричмонд! Красивое место, наверное?

– Вполне, –  ответил молодой хозяин вселенной, уверенный в своем доходе, который давал ему возможность путешествовать по всему миру, от одного сада очарования до другого, и потому не склонный восторгаться лондонским пригородом. –  Да, славное местечко. А разве ты там не была?

– Я нигде не была, кроме как однажды в Хэмпстед-Хите, ну и в лесу.

– В каком лесу?

– В Эппингском. А есть и другие?

– Есть ли другие леса! Бедное дитя! Подумать только, этот мир так прекрасен, а ты почти ничего не видела за пределами Войси-стрит! К черту светские обычаи! Я не злодей и не позволю им меня сковать. Как ты думаешь, Лу, твоя бабушка позволит мне свозить тебя на денек в деревню? Я бы взял бричку внаем и прокатил тебя в какую-нибудь славную деревушку у Темзы –  Шеппертон или Холлифорд, что-то в этом роде. Можно было бы позвать и почтенную даму, но, боюсь, она несколько подпортит нам настроение.

– А то! –  откровенно призналась Лу. –  Это она может.

– Так думаешь, она нас отпустит?

– Не знаю. Может, если бы вы попросили ее об этом.

– Тогда предложу ей это завтра же, когда мы чем-нибудь перекусим и разделим бутылочку-другую эдинбургского. Хочешь увидеть боярышники, реку и тростниковые островки, а, Лу?

– Хочу ли я? Да я вообще не видала ни деревню, никаких красивых пейзажей! Это же будет просто рай! Мне всегда казалось, что величайшая красота рая в том, что он не похож на Войси-стрит.

К тому времени они как раз дошли до недобро поминаемой Войси-стрит и столкнулись с парой неряшливых девиц, с пивом к ужину в руках. Свечная лавка только что закрылась; торговля устрицами была в самом разгаре. Они расстались у двери дамского гардероба, и Уолтер поклялся добыть согласие миссис Гернер на их вылазку к излучине Темзы.

– Ты даже не представляешь, как весело бежит река, если взобраться к Виндзору, выше шлюзов, –  сказал он и любезно распрощался с Лу.

Обещанное удовольствие подняло ей настроение: непроницаемо-темные глаза прояснились, она вся расцвела. И все же под конец она допустила промах.

– Но что скажет мисс Чамни, если вы повезете меня на прогулку? –  спросила Луиза.

– К мисс Чамни это не имеет никакого отношения, –  сухо ответил он. –  Доброй ночи!

Приподнятая шляпа и чопорное прощание обдали тревожное сердце Лу холодком.

«Какой смысл так распаляться по его поводу? –  думала она, проходя в душную гостиную через темную лавчонку, в полной уверенности, что ей сейчас достанется за отсутствие в позднее время. –  Что ему до меня, а мне до него? Мы бесконечно далеки друг от друга. Его доброта ко мне –  лишь благотворительность. Я почти ненавижу его за это».

Зато мысль провести день в деревне вовсе не была ей ненавистна; она жаждала этой прогулки страстно, почти болезненно. Провести с ним целый день, подальше от видов и звуков Войси-стрит: грязной комнаты, пропахшей затхлым табаком, неряшливой бабушки в засаленном черном шелковом платье, убогих невзгод ее повседневной жизни; сбежать от всего этого хотя бы на несколько часов и быть с ним! Стоит ли удивляться, что ее тошнило при мысли о возможном разочаровании?