Существо подошло к Веселому Поэту, положило ему руку на плечо.

— Одолжи рубль сорок до получки.

Веселый Поэт полез в обширные карманы халата, извлек револьвер, носовой платок, надкусанное яблоко, порылся еще и развел руками.

— Чудненько, чудненько! — неизвестно чему обрадовалось существо и подалось в стену.

Они занимались своими делами и не замечали Крюкова.

Крюков не помнил, как вернулся к себе. Память сохранила лишь то, что долго не удавалось согреться. Он лег, укрылся, не раздеваясь.

Он очнулся от крика. На этот раз кричал, срывая голос, Изюмов.

— Уходите! Убирайтесь отсюда! Уходите! — рвал он голосовые связки и стучал костыляли.

Мимо норки к выходу со двора прошли три пары ног.

— Вон отсюда! Вон! — напутствовал с балкона их обладателей правнук подруги Веселого Поэта.

А Крюков открыл глаза и вспомнил все. Сел, увидел на джинсах засохшие брызги блевотины. Встал, переоделся. Голова работала ясно, он верил себе: не сомневался, что находится в здравом уме.

Постучала Люба. «Они» звали его к себе.

Он ожидал застать Изюмова не в духе, но ошибся: тот пребывал в прекрасном настроении. Изюмов стоял под гравюрой, изображающей Веселого Поэта на смертном одре, и насвистывал мотивчик из «Кармен».

— Слышал, как я их? — спросил он, едва Крюков ступил на порог.— Архитектор района со своей командой, извиняться приходил. Но я ему показал!

— А что он сделал?

— Он? Ничего! — и залился смехом.— Он — ничегошеньки! Но какой-то дурак из райисполкома, дай Бог ему здоровья, прислал мне месяца полтора назад уведомление, что мой дом подлежит сносу. В соответствии с планом благоустройства. Ха!.. А что тут написано? — он ткнул пальцем в «Иллюстрированный журнал».— Очаг культуры! Я сразу телеграмму в ЦК: так, мол, и так, хотят уничтожить Дом дружбы литераторов, очаг культуры, связанный с именем Веселого Поэта. На пять сорок потянула. Через неделю архитектор прибежал, нет, говорит, такого в плане, чтобы ваш дом сносить. А я,— глаза его заискрились,— и так знал, что нет. Год назад, когда слухи о сносе пошли, я специально в райисполком ездил и план в руках держал.

— А зачем тогда телеграмма?

— Как зачем?! Наивен ты, Юра. В нашей жизни, чтобы добиться чего-нибудь серьезного, надо либо обмануть, либо напугать, причем второе предпочтительнее. Прибежал архитектор, а я ему: «Не верю!» и костылем замахиваюсь. Ха! На следующий день бумагу с нарочным из райисполкома присылают: ваш дом сносу не подлежит. Отлично! Получается, хотели снести, а после моей телеграммы решение отменили, все по датам выстраивается. Я опять в ЦК: если бы не ваше вмешательство, не удалось бы отстоять очаг культуры, поэтому прошу держать вопрос на контроле. Райисполкому после этого, конечно, еще один втык последовал. Потому и архитектор во второй раз приходил, спрашивал, чего я добиваюсь. А я его снова костылем, костылем!.. Теперь райисполком у меня на крючке. В преддверии великих дел, которые нам предстоят, это ох как важно! Я теперь веревки из них вить буду!

— А может, они и так? У вас поддержка. Если сам Б...— со значением замолчал Крюков.

Изюмов посмотрел на него строго:

— До Бога высоко, до царя далеко, а управдом рядом. По моим многолетним наблюдениям, страной этой правят именно управдомы. Но Бог с ними. Так что ты там видел, на чердаке?

Вопрос не поймал Крюкова врасплох, пока Изюмов говорил, он все время ждал этого вопроса.

— Ничего особенного,— пожал он плечами.

— А кровь?

— Показалось. Просто пятна какие-то.

А что было говорить Крюкову? Рассказывать о Генералиссимусе? В глубине души он надеялся, что Изюмов поможет ему хотя бы намеком, но:

— Эх, ты, Пинкертон Мценского уезда,— сказал Изюмов.— Откуда там быть крови. Туда полгода никто не залазил. Ты...— он не договорил; над их головами, в бывших рыбкинских комнатах, что-то упало.— Это Люба,— посмотрел в потолок Изюмов,— уборку затеяла, шкафы двигает. Жуть какая неповоротливая стала, а тут за каждую пепельницу душа болит.— Он застучал к лесенке, ведущей на второй уровень апартаментов.

— Может быть, помочь? — вызвался Крюков.

— Не надо. Иди к себе,— ответил Изюмов и, увидев, что Крюков замешкался, заторопил его: — Иди, иди!

Выходя, Крюков столкнулся с Любой.

— Французских цыплят в угловом гастрономе отхватила,— похвалилась Люба и показала авоську с двумя ледяными комками...

С балкона Крюков заметил Машку. «Ходила к Арсению просить выпивку»,— подумал он. На душе у него было паршиво-препаршиво, говорить с Машкой не хотелось. Он проскочил мимо нее и замер, пораженный ее лицом.

— Та-ам...— прошептала Машка белыми от ужаса губами.

Крюков проследил ее взгляд: дверь Сулицких была приоткрыта. В его воображении сразу возникла мерзкая веснушчатая рука. Он шагнул к двери, ногой распахнул ее. За порогом лежал опрокинутый стул, над ним раскачивался в петле Арсений Сулицкий.

Приехала милиция, «скорая». Арсения положили на носилки, накрыли; простыня попалась короткая, из-под нее желтели босые ноги. Крюков помог нести его вниз. Милицейский лейтенант тем временем собрал жильцов во дворе.

— Он пил, да? — спросил лейтенант скучным голосом.

Жильцы закивали. Лейтенант сделал закорючку в блокноте.

— На крыше ночью кто-то упал,— сказала Машка.

— Кто упал? — не понял лейтенант.

— Человек упал!

— С неба, что ли?

— Да хоть откуда!

— Пьяница она, сочиняет,— подал голос Изюмов; он стоял на балконе: слушал и наблюдал.

Машка взвилась:

— Паразит! Обрубок буржуйский! Тебя самого в ЛТП! Врет он все, товарищ лейтенант! Врет, кровопийца!

— Все ясно,— сказал лейтенант, закрывая блокнот.— Идите к себе, гражданка.

— Можно вас на минуточку? — позвал его Изюмов; от обиды он пустил петуха.

Лейтенант, храня на лице брезгливую мину, нехотя пошел наверх. С балкона донеслись обрывки разговора. «Мемориал Веселого Поэта... Вопрос на уровне ЦК... Обком заинтересован... такое пятно...» — говорил Изюмов. «Конечно... Ничего страшного.... Ну что вы... Ничего, ничего...» — говорил лейтенант, переставший скучать.

А Крюков тихо пошел со двора.

Он поехал на кладбище, к матери. Цветы, что они с Любой вчера оставили здесь, еще не завяли, только выпяли воду из банки. Крюков сел на камень, нагретый солнцем. Из кустов вынырнула собачонка, жалкая, шерсть в колючках, деликатно остановилась в сторонке. Крюков пожалел, что нечем ее угостить. И подумал, что сам на эту собачонку похож. И разозлился на себя.

Камень, на котором он сидел, шершавился мхом; когда-то, наверное, он стоял над чьей-то могилой. Крюкову показалось, что пальцы нащупали подо мхом буквы; он отодрал мох, но букв не нашел — только трещины.

По дороге домой он купил водки — помянуть Арсения. Пить он не умел и никогда не пил один; уж не хотел ли он с помощью водки заглушить ощущение причастности к его гибели? Оно появлялось, стоило ему вспомнить Арсения; вчерашний разговор не шел у него из головы.

Пробка никак не хотела откручиваться, он взял нож, чтобы поддеть ее. В окно постучали — Крюков поднял глаза: через норку ему улыбался Изюмов. Он, как держал нож, так и вышел.

— Зарезать меня собирался? — сказал Изюмов.— Правильно! Как разоблачил, так под ребра! Что удивляешься? Вычислил ты меня. Была кровь на крыше, была! И сапог тебе не померещился, был сапожок! И Жамкин никуда не уезжал. Он у меня наверху хворает. Молодец! Быстро сработал! Когда ты с Любой в дверях встретился, ясно стало: пора признаваться. Что молчишь-то?

— В чем признаваться?

— Что психушку на дому устроил. Мы с Василием Федоровичем старые друзья, многим друг другу обязаны. Я... сам видишь,— он развел костыли,— а он здоровый, да невезучий. В тридцать восьмом он ого-го куда загремел. А назад вернулся вроде как тронутый, тянет его в полнолуние на крышу, чуть ли не собакой воет с тоски, а очнется, говорит, воздуха не хватало... Так и живем. Там, где он был... эх...— Изюмов помолчал, опустив голову.— Расшибся он ночью в доску и сапог потерял, крови много, но без переломов. Врачи его в дурдом упекут, им только дай волю, а ему хоть под конец пожить по-человечески. Понимаешь меня? Через день-два у него пройдет. Извини, что я тебя за дурака держал. Когда сегодня Арсений... я понял, что все тебе надо сказать. А то ты такое нагородить мог...

— Мне показалось,— сказал Крюков,— что, кроме Василия Федоровича, на чердаке был еще кто-то.

— Кто? Ты видел что-нибудь? Какие-то следы?

— Нет, следов нет. Но подсознательно...

— Это сожитель Машкин. Надо пожарную лестницу убрать к чертовой матери. На чердак замок повесим, не то Василий Федорович, глядишь, снова...

— Люба знает о Жамкине?

— Женские языки в это дело лучше не вмешивать. Милицию тоже не надо. Хорошо, что ты лейтенанту ничего не сказал. Я оценил. Ты соображаешь, Юрик!

...Стук костылей давно затих, а Крюков все стоял в растерянности. Либо Изюмову надо было верить во всем, либо ни в чем не верить. Крюкову верить очень хотелось.

Бутылка осталась нераспечатанной. До того, как Крюков увидел Арсения в петле, все походило на игру, страшноватую, но игру. Будто ему снится сон, который при желании можно прервать. Но Арсений и те, кого он видел на чердаке, соединялись в одну цепочку. Арсения убили,— неожиданно решил он. И заторопился наверх, чтобы не поддаться страху. Он понял: есть один способ побороть страх — не останавливаться.

Из люка пахнуло чердачной пылью. Он опустил крышку, прислушался: за щитами разговаривали — это были они. Сделав над собой усилие, он выглянул, не таясь. Фигур было двое: Машка и Веселый Поэт.

— Я должен, Наташа, как ты не понимаешь? — с досадой говорил Веселый Поэт.— Я не могу прятать голову в песок. Остаться в стороне — все равно что умереть.

— Ты не думаешь обо мне, ты совсем не думаешь обо мне! — отвечала Машка, она же Наташа.— Они убьют меня.

— Не так-то это легко. Я не шут.

— Рылеев тоже не был шутом. И Осип. И Михаил Юрьевич. И Марина... Саша, я прошу, я умоляю тебя — уедем! Уедем в деревню! Уедем!

— Это не выход, женка. От себя не уедешь. А они только и ждут этого. Я не сделаю им такого подарка.

— Переждать — не значит изменить себе. Ты отдохнешь, соберешься силами, напишешь что-нибудь...

— Что-нибудь? — скривил тонкие губы Веселый Поэт.— Что ты говоришь? Наташа? Дура ты, женка, дура...

Крюков стоял в нескольких метрах от Веселого Поэта, видел каждую морщинку на его усталом лице.

— Владимир Владимирович! Товарищ Веселый Поэт! — по пояс из стены высунулся Жорж Луиборхардович.— Спешу вас обрадовать: мы тут посовещались и решили, что в вашем случае вопрос четок. Вы пришли к нам и, значит, поняли ущербность своих позиций. Мы не сомневаемся в вашей субъективной искренности, что же касается ошибок, то с кем не бывает? Мы вам поможем от них избавиться. Главное, что вы не конъюнктурщик и нам объективно полезны. Вы станете настоящим пролетарским писателем раньше, чем ожидаете сами. Мы верим в вас. Ваш пример особенно ценен. За вами последуют другие попутчики.

— Попутчики? Поэт не может быть пасынком у революции. Или он не поэт, или это не революция.

— Саша, пойдем отсюда! — схватила Веселого Поэта за руку Машка-Наташа.

— Постойте, постойте! — прогнусавило выросшее перед ними существо (Вурдалак! — вдруг назвал его Крюков.—Вурдалак!) Вурдалак— оно!— был в защитного цвета гимнастерке и галифе, сапогах, густо смазанных жиром.— Что значит — не революция?

— Ваше величество! — закричала Машка-Наташа, бросившись на колени лицом к стене; лишь теперь Крюков увидел Генералиссимуса: из кирпичной кладки проступали его лицо и руки.— Ваше величество! Они не поняли! Он не сказал ничего плохого!

Барельеф, не мигая, уставился на Веселого Поэта.

— Поэты — народ эмоциональный,— сказал он, делая остановку после каждого слова.— Надо понимать это. Надо прощать им их маленькие слабости. Надо беречь их. Поэты — лучшее, что у нас есть. Поэзия — это красота. Красота спасет мир. Я так считаю.

Вурдалак бурно зааплодировал. Жорж Луиборхардович тоже пару раз приложил ладонь к ладони.

— Андрей Александрович,— обратился к нему Генералиссимус,— дайте Веселому Поэту все, что он просит.

— Кроме свободы, я ничего не прошу,— сказал Веселый Поэт.

— Ну так дайте ему свободу. Вы свободны, товарищи!

Машка-Наташа потащила Веселого Поэта в стену. Жорж Луиборхардович вошел в столб, подпирающий крышу: наружу остались спина в твидовом пиджаке и задники желтых ботинок. Вурдалак подбежал к Генералиссимусу и тихо, но внятно произнес:

— Ермилов — Владимир Владимирович и Веселый Поэт — Владимир Владимирович. Непонятно, подозрительно...

— Андрей Александрович! — окликнул Генералиссимус Жоржа Луиборхардовича.— Как ваше имя-отчество?

— Лаврентий Павлович,— буркнул тот, не выходя из столба.

— А ты говоришь — Владимир Владимирович. Клевещешь...— сказал Генералиссимус Вурдалаку.— Запомни: Веселый Поэт — лучший и талантливейший поэт нашей эпохи.

— Уже сейчас? — осклабился Вурдалак.

— А тем более после,— с непередаваемой интонацией заметил многоименный Жорж Луиборхардович,— После в его честь назовут три завода,  двенадцать колхозов, подводную лодку, сто двадцать восемь детских садиков и школу для олигофренов с поэтическими наклонностями. Кроме того, в ветеринарном институте учредят соответствующую стипендию. Кстати: отчество Колянчика — Иванович. Николай Иванович тоже звучит весьма и весьма...

Темнело. Чердак погружался в ночь. Надо было уходить.

Внизу на ступеньках сидела Машка, плакала. Рядом тигром, разве что хвостом по земле не бил, ходил Ежиков и повторял:

— Маша, ну хватит, Маша, кончай ты это дело, Маша...

— Если мне знать, если мне знать! — говорила Машка,-видимо, уже не в первый раз.— Он с крыши по пожарке спускался. Я кричу: Арсений, Арсений!.. Он головы не повернул, перелез к себе прямо с-под арки... Через перила. Там больше метра, как не уп-пал?.. Если бы я поднялась сразу! Ар... Арсений... он хороший был...