Зима пришла рано и сопровождалась неутихающими ледяными дождями, шедшими изо дня в день. Работы в лабораториях прибавилось, и Дэвид прямо пел дифирамбы своему деду, настоявшему на приобретении оборудования Селника вместе с детальными инструкциями по созданию искусственных плацент, а также почти готовую компьютерную программу для синтеза необходимых амниотических жидкостей. Когда в своё время Дэвид встретился с Селником, чтобы обговорить покупку, тот убеждал его, как показалось тогда Дэвиду, с каким-то упрямым безумием, чтобы покупалось либо всё, либо вообще ничего.

— Ты увидишь, — говорил он энергично. — Ты сам всё увидишь.

На следующей неделе после того, как отправил оборудование в долину в Вирджинии, Селник повесился.

Они работали и спали в лаборатории, покидая её только на еду. Зимние дожди сменились весенними дождями, и воздух был чрезвычайно мягок.

Однажды Дэвид выходил из столовой, размышляя о работе, когда кто-то взял его за руку. Это оказалась его мать. Он не видел её несколько недель, но проскользнул бы мимо, лишь кратко поздоровавшись, если бы она не остановила его. Она выглядела как-то странно, слишком по-детски. Он отвернулся от неё и стал смотреть в окно, ожидая, когда она отпустит его руку.

— Селия вернулась домой, — сказала она мягко. — По её словам с ней всё нормально.

Дэвид почувствовал озноб, и продолжал смотреть в окно, но ничего в нём не видел.

— Где она сейчас? — Он услышал шелест туалетной бумаги, и, когда ему показалась, что мать не собирается ему отвечать, резко повернулся к ней. — Где она сейчас?

— В Майами, — ответила мать, наконец, оторвав два куска туалетной бумаги. — На письме стоял штамп Майами, кажется. Две недели назад. 28 мая. Она не получала наших писем — ни одного.

Мать положила письмо от неё в руку Дэвида. Слёзы текли из её глаз, и, не обращая на них внимания, она ушла.

Дэвид не разворачивал письма, пока его мать не ушла из столовой. Я была в Колумбии восемь месяцев, и подхватила что-то, но никто не хочет мне сказать, что именно. Почерк был тонким и неуверенным. С ней не было всё нормально. Он пошёл разыскивать Уолта.

— Я должен найти Селию. Ей нельзя попадать в лапы той банды, что обосновалась в Вистоне.

— Но ты же знаешь, что не можешь бросить прямо сейчас работу.

— Вопрос вообще не стоит — “могу или не могу”. Я должен найти Селию.

Уолт разглядывал его какое-то время, а потом пожал плечами.

— Как ты сможешь добраться туда, а потом вернуться? Бензина нет. Ты же знаешь, что мы не можем тратить имеющиеся запасы ни на что иное, кроме как на сбор урожая.

— Знаю, — нетерпеливо ответил Дэвид. — Я возьму Майка и повозку. Мы поедем с ним по просёлочным дорогам. — Он знал, что Уолт, как и он сам, прикидывает, сколько на такую поездку потребуется времени, и почувствовал, как напряглось его лицо и сжались руки в кулаки. Но Уолт просто кивнул. — Я уеду завтра, как только рассветёт. — И снова Уолт только кивнул. — Спасибо, — неожиданно проговорил Дэвид. Он благодарил его не за то, что Уолт не стал отговаривать, а за то, что оба прекрасно понимали — совершенно неизвестно, как долго ему придётся ждать Селию, и доберётся ли она вообще до фермы.

В трёх милях от фермы Вистонов Дэвид отцепил телегу и спрятал её в густом подлеске. Он вернулся на грунтовую дорогу, а потом повёл Майка прямо в гущу леса. Воздух был жарким и тяжёлым из-за приближающегося дождя. Слева от себя он слышал шум Извилистого Ручья, набухшего от бесконечных дождей. Земля была очень вязкой, и он осторожно шёл, опасаясь увязнуть тут в низине в какой-нибудь трясине. Ферма Вистонов всегда страдала от наводнений, но дедушка Вистон утверждал, что наводнения обогащают почву, и не желал ругать местную природу за её буйства.

— Бог не захотел, чтобы этот участок земли приносил плоды и в прошлом году, и в этом году, — говорил он. — Пришли времена, когда земля нуждается в отдыхе, как ты и я. Оставим всё, как есть в этом году, а когда земля высохнет, тогда и посеем клевер.

Дэвид начал взбираться на холм, ведя Майка под уздцы, и конь время от времени ржал.

— Пока потерпи, парень, — говорил тихо Дэвид. — А потом ты будешь отдыхать и щипать луговую травку всё то время, пока Селия не появится.

Дедушка Вистон, когда Дэвиду было двенадцать лет, как-то приводил его в этот лес. Он помнил, что в тот день стояла погода, очень похожая на сегодняшнюю, — такая же жаркая и душная. И дедушка Вистон выглядел тогда сильным и стройным. На склоне горы дедушка остановился и прикоснулся к массивному стволу белого дуба.

— Это дерево видело ещё индейцев в нашей долине, Дэвид, и первых поселенцев, и моего пра-прадедушку, который пришёл сюда один. Оно наш друг, Дэвид. Оно знает все наши семейные секреты.

— Это всё принадлежит тебе, дедушка?

— Да — до вершины горы вместе с этим деревом, внук. Обратный склон является национальной землёй, но это дерево принадлежит нам. Оно и твоё, Дэвид. Когда-нибудь ты придёшь сюда, положишь руки на его ствол и будешь знать, что оно — твой лучший друг, каким оно было и всю мою жизнь. Не дай Бог, если кто-нибудь срубит его.

Потом они спустились с высокого холма по другой стороне и опять поднялись, но по более крутому склону. На вершине дед остановился и положил руку на его плечо.

— Эта земля выглядела так же и миллион лет назад, Дэвид.

Время для мальчика внезапно изменилось — миллион, сто миллионов лет назад — это такая древность, и он представил, как здесь бродят гигантские рептилии. Ему показалось, что он чувствует зловонное дыхание тираннозавра. Под высокими мощными деревьями было прохладно и туманно, и между ними росли молоденькие деревца, пустившие свои побеги горизонтально, чтобы уловить малейшие лучи солнца, проникавшие сквозь высокий полог. Там, где солнце всё-таки пробивалось сквозь этот полог, его лучи были мягкими и золотистыми — словно от солнца другого времени. В более густой тени росли кусты и другая мелкая поросль, а самое подножие устилали мхи и лишайники, печёночники и папоротники. Изогнутые, выпирающие корни больших деревьев были покрыты бархатным изумрудным ковров из мелких растений.

Дэвид споткнулся, и, чтобы не упасть, прислонился к дубу, который был отчасти его другом. Он на какое-то время прикоснулся щекой к грубой коре, затем оттолкнулся от дерева и стал смотреть вверх на его ветви. Они полностью закрывали небо. Когда шёл сильный дождь, дерево укрывало его от неистовства стихии, но не защищало от мелких капель, что прорывались сквозь листья и тихо падали на впитывающую их землю.

Прежде чем построить навес, он внимательно осмотрел ферму в бинокль. За домом находился огород, на котором копошилось пять человек. Определить — мужчины это или женщины — было невозможно. Худые, с длинными волосами, в джинсах, босиком. Не понятно. Он отметил для себя, что огород ещё не давал плодов — растения были редкими и чахлыми. Он рассмотрел восточное поле и понял, что оно как-то изменилось, но как — понять не мог. Потом он догадался, что на нём растёт кукуруза. Дедушка Вистон по очереди выращивал на нём то пшеницу, то люцерну, то сою. Нижние поля все уже были затоплены водой, а северное поле поросло травой и сорняками. Он медленно обвёл биноклем все здания, и всего насчитал семнадцать человек. Детей младше восьми или девяти лет не было. Никаких признаков Селии, а также того, что жители пользовались дорогой, заросшей сорняками, не было. Без всяких сомнений люди внизу были только рады, что дорога зарастала травой.

Дэвид построил под дубом навес — под ним он мог лежать и наблюдать за фермой. Для крыши навеса он использовал еловые ветки, и когда начался страшный ливень, он ни капли не промок. Внизу среди огородных гряд бежали ручьи, двор фермы с его высоты казался серебристым и сверкающим, но Дэвид знал, что в действительности там эти ручьи являлись мутными потоками глубиной в несколько дюймов. Земля в долине была перенасыщена водой и не могла больше её впитывать. Вся вода сбежит в Извилистый Ручей, который и так разбух неимоверно и приближался к северному полю, где росла чувствительная к переувлажнению кукуруза.

На третий день вода начала заливать кукурузное поле, и ему стало жалко людей, которые стояли и лишь беспомощно наблюдали за этим процессом. Огород ещё удавалось спасать, но урожаи на нём будут скудными. Дэвид насчитал двадцать два человека и решил, что это всё население фермы. Во время ливня, усилившегося днём, он услышал, как заржал Майк, и вышел из-под навеса и стал рядом с конём. Майк, щипавший травку на склоне холма, не боялся дождя, а от ветра он был защищён. Конь опять заржал, а потом ещё раз. Осторожно, держа ружьё в одной руке, а другой прикрывая глаза от дождя, Дэвид выглянул из-за дерева. Какая-то фигура, спотыкаясь, по грязным ручьям поднималась на холм, опустив голову. Она часто останавливалась, потом продолжала восхождение, но не смотрела вверх из-за ослеплявших её потоков дождя. Внезапно Дэвид бросил ружьё под навес и побежал ей на встречу.

— Селия! — закричал он. — Селия!

Она остановилась и подняла голову. Дождевые капли стекали по её щекам, мокрые волосы прилипли ко лбу. Селия уронила свою сумку, которую с трудом тащила, и побежала к нему, и только когда он схватил её и крепко прижал к себе, то с удивлением понял, что вовсю плачет, как и она сама.

Под навесом он стянул с неё мокрую одежду, вытер насухо и укутал в одну из своих рубашек. Губы у неё посинели, кожа была прозрачной, и вся она была неземной белизны.

— Я знала, что ты будешь здесь, — сказала она. Её глаза были большими и бездонно голубыми — куда более голубыми, чем он помнил. Или слишком бледной была кожа её лица? А раньше она всегда быстро обгорала на солнце.

— Я был уверен, что ты придёшь сюда, — ответил он. — Когда ты последний раз ела?

Она покачала головой.

— Я не верила в то, что здесь всё настолько плохо. Я думала, что это только пропаганда. Все думают, что это только пропаганда.

Он кивнул и закурил сигарету Sterno. Она сидела, завернувшись в его клетчатую рубашку, и смотрела, как он открыл банку с тушёнкой и стал разогревать мясо.

— Кто живёт здесь на ферме?

— Переселенцы. Дедушка и бабушка Вистоны умерли в прошлом году. Эти разбойники появились здесь и предоставили тёте Хильде и дяде Эдди выбор — или остаться вместе с ними или убираться, куда они хотят. А вот Ванде они не предоставили выбора и силой удерживают у себя.

Она посмотрела вниз на долину и медленно кивнула.

— Я не знала, что всё так плохо. Я не верила в это. — Не глядя на него, она спросила: — А мать, отец?

— Они умерли, Селия. Прошлой зимой. Одновременно. Грипп.

— Я не получала никаких писем, — сказала она. — Почти два года. Знаешь, они заставили нас уехать из Бразилии. Но транспорта домой никакого не было. Мы отправились в Колумбию. Нас обещали отправить в Штаты через три месяца. А потом как-то ночью на рассвете они пришли и сказали, что нам надо уходить. Восстание, понимаешь.

Он просто кивнул, хотя она смотрела на ферму и не видела его кивка. Ему хотелось, чтобы она плакала, рыдала по родителям, и тогда он мог бы обнять её и утешить. Но она продолжала сидеть неподвижно и говорить мёртвым голосом.

— Они пришли за нами, за американцами. Они обвиняли нас, что мы заставляем их голодать. Они на полном серьёзе считали, что здесь, в Штатах всё по-прежнему нормально. И я так думала. Никто не верил никаким сообщениям. За нами следовали толпы. И мы уплыли на небольшой яхте, считай, лодке. Нас было девятнадцать человек. По нам стреляли недалеко от Кубы.

Дэвид коснулся её руки, и она вздрогнула и задрожала.

— Селия, повернись и давай, поешь. Ничего больше не говори. Потом. Ты расскажешь мне об этом потом.

Она посмотрела на него и медленно покачала головой.

— Никакого потом. Я не хочу больше вспоминать об этом, Дэвид. Я просто хочу, чтобы ты знал, что я ничего не могла сделать. Я хотела вернуться домой, но никаких возможностей не было.

Теперь она не выглядела такой синей и холодной, и Дэвид с облегчением смотрел, как она начала есть. Она была очень голодна. Он сделал ей самый крепкий кофе.

— Хочешь, чтобы я рассказал тебе обо всём, что случилось, прямо сейчас?

Она покачала головой.

— Нет. Я видела Майами и людей там — все пытались куда-то уехать, сутками стояли в очередях, дожидались поездов. Все покидали Майами. Люди падали, умирая, и никто не обращал на них внимания. — Она непроизвольно дрожала. — Не рассказывай мне пока ни о чём.

Ливень закончился. Ночной воздух сильно холодил. Они сжались под одеялом и в молчании пили кофе. Когда чашка начала выпадать из руки Селии, Дэвид забрал её, а Селию мягко положил на подготовленную для неё кровать.

— Я люблю тебя, Селия, — сказал он нежно. — И всегда любил.

— Я также люблю тебя, Дэвид. Всегда любила.

Её глаза были закрыты, а ресницы казались чрезвычайно чёрными на фоне белых щёк. Дэвид наклонился и поцеловал её в лоб, потом натянул повыше одеяло и долго смотрел, как она спит. Наконец, он свернулся рядом с ней и заснул.

Ночью она приподнялась, застонала, стала дёргаться, и он держал её в своих объятиях, пока она не успокоилась. Селия полностью не просыпалась и говорила что-то совсем неразборчивое. Это случилось только один раз.

На следующее утро они оставили дуб и направились на ферму Самнеров. Она ехала на спине Майка, пока они не добрались до повозки. Но когда это произошло, Селия уже сильно устала, и губы у неё опять посинели, хотя день был жарким. В повозке места, чтобы свободно лечь, не было, и он подложил под спинку деревянного сиденья спальный мешок и одеяло, чтобы она могла, по крайней мере, откинуть голову и отдыхать в тех случаях, когда дорога была ровной, без рытвин, и повозка катила почти без толчков. Она слабо улыбнулась, когда он укрыл ей ноги другой своей рубашкой, которую снял с себя.

— Не так и холодно, знаешь, — сказала она деловито. — Кажется, эта чёртова зараза что-то делает с моим сердцем. Никто ничего нам о ней так и не сказал. Все симптомы болезни связаны с системой кровообращения.

— Когда ты почувствовала себя плохо? Где это случилось?

— Думаю, восемнадцать месяцев назад. Как раз перед тем, как нас выгнали из Бразилии, эпидемия охватила Рио. Именно туда нас и отвезли, когда мы заболели. Не многие выжили. Особенно те, кто заразился позже. Вирус со временем становился всё более смертоносным.

Он кивнул.

— Так же и здесь. Смертность составляла около шестидесяти процентов. А сейчас, думаю, и все восемьдесят.

После этого наступила длительная тишина, и он решил, что её укачало, и она заснула. Дорога представляла собой еле заметные две колеи, зараставшие травой. Та во многих местах почти скрыла дорогу — колея просматривались только там, где ручьи вымыли землю до камней. Майк шёл размеренно, и Дэвид не торопил коня.

— Дэвид, сколько больных на северном конце долины?

— Сейчас около тысячи, — ответил он. Он прикинул, что две трети из них уже могут быть мертвы, но не сказал этого.

— И больница? Она построена?

— Да. Уолт ей управляет.

— Дэвид пока ты правишь и не можешь следить за моей реакцией, расскажи о делах здесь. Что произошло, кто жив, кто умер. Всё.

Когда через несколько часов они остановились, чтобы пообедать, она сказала:

— Дэвид, не займёшься со мной любовью, пока опять не пошёл дождь?

Они лежали под рощей жёлтых тополей, и листья непрерывно шелестели над ними, хотя ветра не чувствовалось. Под этим шелестом их собственные голоса перешли в шёпот. Она была худой и холодной, но внутри — тёплой и живой, её тело поднялось навстречу ему, а её груди, казалось, искали его прикосновений, его губ. Её пальцы были в его волосах, царапали по спине, впивались в бока, при этом они то расслаблялись, то дрожали, то сжимались в кулаки, и всё происходило спонтанно. Но он ощущал её ногти, царапавшие его спину, хотя они и казались нереальными. И, наконец, остался только шелест листьев и время от времени раздавался тяжёлый вздох.

— Я люблю тебя уже больше двадцати лет. Ты понимаешь это? — сказал он, прервав длительное молчание.

— А помнишь, как я сломала тебе руку? — засмеялась она.

Позже, когда они ехали на телеге, нежным и печальным голосом она спросила его.

— Мы пришли к своему финишу, Дэвид? Ты, я, все мы?

И он подумал — к чёрту Уолта, к чёрту обещания, к чёрту секретность. И рассказал ей о работе над клонами, что шла полным ходом под горой в пещере в их лаборатории.