Дэвид переводил взгляд с дяди на отца, потом на других дядей и на всех кузенов, кто находился в комнате, и, наконец, на деда. А потом беспомощно потряс головой

— Это безумие. О чём вы говорите?

Дедушка Самнер шумно выдохнул. Он являлся крупным мужчиной с массивной грудью и мощными бицепсами. Каждый был размером чуть ли не с баскетбольный мяч. Но самой поражающей частью тела у него выглядела голова. Это была голова гиганта, и хотя он долгие годы сам лично занимался сельскохозяйственным трудом, а потом управлял работниками, заменившими его на поле, он находил время, чтобы много читать, — Дэвид не знал никого, кто бы читал больше его деда. Не было книги, о которой он не слышал или не читал, за исключением, может, только самых последних изданий. И дед помнил всё, что прочитал. Его библиотека была лучше многих общественных библиотек.

Теперь он наклонился вперёд и сказал:

— Послушай меня, Дэвид. Послушай внимательно. Я расскажу тебе то, что чёртово правительство пока ещё не хочет признавать. Мы находимся на первом этапе падения, которое обрушит нашу экономику, как и экономику всех стран мира, на такое дно пропасти, которое мы и не можем себе представить. Я вижу признаки этого, Дэвид. Загрязнение настигает нас быстрее, чем они представляют. В атмосфере радиации больше, чем после Хиросимы — все эти французские, китайские испытания. Много выделилось. Бог знает почему. Мы достигли нулевого прироста населения пару лет назад, хотя, Дэвид, мы пытались это изменить, а другие страны, достигнув его, даже не пытаются. Сейчас голод охватил четвёртую часть мира. Он не придёт через десять лет или даже шесть месяцев — он уже царствует сегодня и на протяжении трёх или четырёх лет, и ситуация становится только хуже. Болезней стало больше с тех пор, как господь послал чуму на египтян. И о многих болезнях мы даже не подозреваем. Англия превращается в пустыню, болота и низины высыхают. Всего за год-два исчезло множество видов рыб, — чёрт возьми, они исчезли навсегда. Анчоусы. Закрылась целая тресковая отрасль промышленности. Треска, которую вылавливают сейчас, больна и непригодна для пищи. У Западного побережья Америки ловля рыбы вообще запрещена. Все растения, содержащие протеин, стали болеть, и с каждым годом становятся всё хуже и хуже. Фитофтороз кукурузы, ржавчина пшеницы, фитофтороз сои. Мы сейчас ограничиваем экспорт продуктов питания, а в следующем году полностью его прекратим. У нас образовался такой дефицит, о котором никто не мог и подумать. Олово, медь, алюминий, бумага. Бог мой, — хлор! И что ты думаешь произойдёт в мире, когда мы не сможем очистить даже воду?

Его лицо становилось всё более мрачным по мере того, как он говорил, а сам он становился всё злее и злее, адресуя свои безответные вопросы Дэвиду, который ничего не мог сказать ему в ответ.

— И они не знают, что со всем этим делать, — продолжал его дед. — Не больше того, что знали динозавры о том, как остановить своё собственное вымирание. Мы изменили фотохимические реакции в нашей земной атмосфере и не можем адаптироваться к новым излучениям достаточно быстро, чтобы выжить! Тут и там некоторые специалисты намекали, что проблема серьёзная, но кто к ним прислушался? Эти проклятые дураки будут списывать каждую новую катастрофу на локальные обстоятельства, отрицая их глобальный характер, пока не станет слишком поздно что-либо предпринимать.

— Но если это то, про что вы говорите, что же они могли сделать? — спросил Дэвид и посмотрел на доктора Уолта, ища его поддержки, но не нашёл её.

— Закройте заводы и фабрики, посадите все самолёты, прекратите добычу природных ископаемых, пустите все автомобили на переработку. Но они этого не сделали, а если бы и сделали — всё равно катастрофа уже разразится. Она надвигается. И в течение ближайшей пары лет, Дэвид, она случится. — Он допил свои взбитые яйца с ромом и с силой поставил хрустальный бокал на стол. От этого звука Дэвид вздрогнул.

— Случится самое большое крушение с тех пор, как человек взял в руки камень, вот так вот! И мы хотим подготовиться к этому! У нас есть земля и люди, которые её обрабатывают, мы получим больницу, и будем проводить исследования, направленные на сохранение жизни нас и наших животных. А когда всё пойдёт ко дну, мы будем живы, и у нас будет пища, тогда как всем остальным придётся голодать и умирать.

Внезапно он остановился и пристально посмотрел на Дэвида, сузив глаза.

— Я уверен, что ты уедешь отсюда убеждённый, что мы все тут сошли с ума. Но ты вернёшься обратно, Дэвид, мой мальчик. Ты вернёшься ещё до того, как зацветёт кизил, потому что сам увидишь все эти признаки.

Дэвид вернулся в университет. Селия не писала, и у него не было её адреса. На его настойчивые вопросы, мать призналась ему, что никто о ней ничего не слышал. В феврале в ответ на продовольственное эмбарго, Япония ввела торговые ограничения, в результате чего торговля между США и Японией стала невозможной. Япония подписала с Китаем договор о взаимопомощи. В марте Япония захватила Филиппины ради их рисовых полей, а Китай возобновил своё доминирующее положение в Индокитае и над рисовыми полями Вьетнама и Камбоджи.

Холера господствовала в Риме, Лос-Анжелесе, Галвестоне, Саванне. Саудовская Аравия, Кувейт, Иордания и другие страны Арабского мира поставили ультиматум: Соединённые Штаты должны гарантировать ежегодные поставки пшеницы в Арабские страны и прекратить любую помощь Израилю, в противном случае они перестанут поставлять нефть США и Европе. Они отказывались верить, что Соединённые Штаты не могут удовлетворить их запросы. Были немедленно введены ограничения на международные поездки, и правительство президентским указом сформировало новое министерств, наделив его чрезвычайными полномочиями: Бюро Информации.

Когда Дэвид вернулся домой, распустившиеся красные бутоны цветов казались размытыми пятнами на фоне мягкого майского неба. Он оставался внутри дома лишь столько времени, сколько потребовалось, чтобы переодеться и избавиться от коробок с институтским барахлом, принадлежавших ему, после чего сразу поехал на ферму Самнеров, где находился Уолт, следивший за строительством больницы.

У Уолта был кабинет внизу, заваленный книгами, тетрадями, схемами и разной корреспонденцией. Он приветствовал Дэвида так, словно тот и не уезжал никуда.

— Послушай, — сказал он. — Ты знаешь что-нибудь об исследованиях Семпла и Фреррера? Первое поколение клонированных мышей не показало никаких отклонений в жизнеспособности и эффективности, как и второе и третье. Но вот у четвёртого жизнеспособность резко ухудшилась. И началось неуклонное, неостановимое сползание к вымиранию. Почему это происходит?

Дэвид резко выпрямился и уставился на Уолта.

— Как ты это выяснил?

— Влашич, — ответил Уолт. — Мы вместе с ним учились в медицинском институте. Он пошёл по одному пути, а я — по другому. Но все эти годы мы переписывали. И я обратился к нему.

— Ты знаком с его работой?

— Да. У его макак-резусов наблюдается тот же спад численности в четвёртом поколении, а потом полное вымирание.

— Это происходит не просто так, — проговорил Дэвид. — Ему пришлось прекратить свою работу из-за отсутствия финансирования. Поэтому мы не знаем о продолжительности жизни более поздних штаммов. Но упадок начинается уже в третьем поколении клонов — происходит резкое падение эффективности. Он выводил каждое поколение сексуальным путём, проверяя на нормальную фертильность. У третьего поколения она составляла только двадцать пять процентов. При дальнейшем сексуальном размножении эта эффективность должна была снижаться вплоть до пятого поколения, а потом опять начать расти и, предположительно, достичь нормального уровня.

Уолт внимательно его слушал, кивая время от времени. Дэвид продолжил:

— Был штамм клона три. Со штаммом клона четыре произошли кардинальные изменения. Имелись некоторые отклонения, и длительность жизни уменьшилась на семнадцать процентов. Все аномалии были стерильны, а фертильность упала до сорока восьми процентов. С каждым новым поколением ухудшения стремительно нарастали. В пятом поколении особи, родившиеся половым путём, жили не больше часа-двух. Для штамма четыре всё было ещё хуже. Клон четыре был самым плохим. Штамм клона пять был полностью стерильным. Данные о продолжительности жизни до конца определены не были. Клон шесть не возник — выживших особей не было.

— Смертельный конец, — сказал Уолт. Он показал на стопку журналов и вырезок. — Я надеялся, что они уже устарели и появились новые методы или, возможно, в расчётах крылась ошибка. Это третье поколение является ключевой точкой?

Дэвид пожал плечами.

— Мои данные могли и устареть. Я знаю, Влашич прекратил исследования в прошлом году, но Семпл с Фреррером их продолжили и, по крайней мере, ещё месяц назад занимались этим. Они могли кое-что новое установить, — то, что мне неизвестно. Вы думали о домашнем скоте в качестве подопытного материала?

— Да, конечно. До тебя дошли слухи? Они просто плохо размножаются. Нет убедительных цифр, но, чёрт возьми, у нас есть свой собственный скот. Правда, поголовье сократилось вдвое.

— Кое-что слышал об этом. Бюро информации, вроде, опровергало эту информацию.

— Она правдива, — сказал Уолт.

— Они должны работать в этом направлении, — проговорил Дэвид. — Кто-то же должен проводить исследования.

— Никто ничего такого нам не говорил, — ответил Уолт. Он мрачно усмехнулся и встал.

— Можешь получить материалы для больницы? — спросил Дэвид.

— Пока да. Мы очень торопимся, словно завтра уже не наступит. И нас совсем не волнуют деньги. У нас будут вещи, с которыми мы не знаем, что делать сегодня, но я подумал, что следует заказать всё, что только можно, лишь бы завтра то, что нам вдруг понадобится, не оказалось невозможным достать.

Дэвид подошёл к окну и посмотрел на ферму. Всё было зелёное, весна уступит дорогу лету без промедления, и кукуруза будет блестящей — шелковистой и зелёной. Как и всегда.

— Можно мне взглянуть на перечень того оборудования, что вы заказали, и того, что уже доставлено, — сказал он. — Потом посмотрим, смогу ли я добиться разрешения на поездку на побережье, где я побеседую с Семплом. Я встречался с ним раньше несколько раз. Если кто и делает хоть что-то, так это только их команда.

— Над чем Селник сейчас работает?

— Ни над чем. Он лишился гранта, и его студенты разъехались. — Дэвид хмыкнул вдруг и подозвал дядю. — Посмотри, вон там, на холме, кизил, который вот-вот распустится. Некоторые цветочки уже зацвели.